Владимир Максаков

ФотоРодился в 1986 г. в Москве, где и вырос. В 2009 г. закончил Российский государственный гуманитарный университет по специальности "история". Наукой заниматься не стал, а пошёл работать учителем. Тогда же начал писать прозу в малой форме. Работал корректором, наборщиком, редактором, дворником, продавцом в книжном магазине. В 2010 г. ездил добровольцем на тушение лесных пожаров, в 2012 г. - в Крымск на ликвидацию последствий наводнения. По мере сил я ориентировался на классические образцы малой формы, прежде всего на рассказы Бунина, а из русских советских писателей - на творчество Всеволода Иванова. Мои произведения пока не публиковались. Увлекаюсь чтением (классическая литература, прежде всего – русская классика и исторические произведения), кино (любимые режиссёры – Жан Ренуар, Акира Куросава, Фрэнсис Форд Коппола, Стивен Спилберг), журналистикой, спортом, занимаюсь бегом и любительским боксом.

I was born in 1986 in Moscow, where I grew up. In 2009 I graduated from the Russian State Humanitarian University, specializing in history. I did not engage in science and then I started to work as a school teacher. Then I began to write prose in a small form. In the same time I worked as a proofreader, typesetter, editor, janitor, salesman in a bookstore. In 2010 I traveled as a volunteer to fight forest fires, in 2012 - in Krymsk to eliminate the impact of flooding.  In my literary work I was guided by the classical forms of the short stories,  especially by the stories of Ivan Bunin, and from the Russian Soviet writers - by the work of Vsevolod Ivanov. My writings are not published yet. My hobbies includes a lot of reading (classic literature, primarily - Russian classics and historical works), cinema art (favorite directors - Jean Renoir, Akira Kurosawa, Francis Ford Coppola, Steven Spielberg), journalism, sports, jogging and amateur boxing.


Рассказ "В СТЕПИ"

отрывок

В Херсонской степи, на окраине хутора, отдельно от товарищей сидел и замерзал отряженный в конвой красноармеец Гришка Малютин.

Конвойный был маленьким. Невысокий, тощий, он старался держать осанку, чтобы грудь колесом, плечи крутые и в пояснице прогибаться. Так учили на двухнедельных курсах в лагере под Ставрополем. Гришка попытался вспомнить оттуда что-то ещё, но не смог.

Это было очень давно и в другой жизни — больше месяца назад. Люди на войне столько не живут.

Гришке стало грустно, и он закурил, неуклюже выпростав руки из огромных рукавов шинели. Гришка напомнил себе курицу, за которой всем отрядом гонялись вчера по хуторскому двору. В конце концов, её пристрелили, зажарили и съели и даже пили за неё.

А потом, уже совсем вечером, пришла партия арестованных и дурацкий приказ сопровождать их в пункты назначения. По всему выходило, раздумывал Гришка, что их и так расстреляют, так почему бы не здесь? Он отгонял от себя эти мысли, как весь день до этого – мух.

Было трусостью так думать и изменой – подвергать сомнению приказ командования. Надо же как-то и себя проверить на деле.

Бежать некуда – кругом степь. Ночью холодно, так что можно сильно замёрзнуть, еды не достать, непонятно, где свои, где чужие. Кто-то рассказывал, что один дезертир забрался на дерево, так оттуда его скинула сова, а на земле съели волки.

Солнце село, и Гришкин глаз цеплялся за остатки света — за огонь костра (потушат через четверть часа, чтобы не привлекал внимания), за огонёк папиросы (почти догорела, надо будет ещё скрутить, вот только бумага на исходе), за какие-то странные отсветы на стеблях травы (только взглянешь — уже гаснут).

Можно, конечно, вспомнить что-нибудь другое. Хотя бы попытаться. Но не хочется.

Вместе с светлячками на Гришку выплыли из темноты огромные глаза одного арестованного — его держали не так чтобы отдельно, но на расстоянии от всех остальных. На него не смотрели, а посматривали. Если бы он сказал хоть слово — Гришка был уверен — все вокруг разом бы замолчали. Но молчал он сам. Иногда, если Гришка долго глядел на маму, то знал, в какой именно момент она заговорит. Ведь чтобы хоть что-нибудь произнести, надо открыть рот, а арестованный сжимал челюсти с такой силой, что выпирали желваки, и натягивалась кожа на острых скулах, как будто хотели вылезти кости.

И  е г о  должен был конвоировать Гришка. Причина простая — арестованный был самым маленьким из всех.

- Тут такое дело, - комиссар говорил доверительно, наклонив голову, и всё же достаточно громко для того, чтобы привлечь внимание остальных красноармейцев. Получалось, будто им тоже надо было слышать обрывки слов и проявлять интерес к разговору, но только самую малость. - Понимаешь, доставить надо. Живым и в срок, и всё тут. Приказ уж такой получили. Да ты, поди, и сам всё сечёшь. Я тебе вот что ещё скажу. Ты не смотри, что твой-то неказистый. Он, может, самый из них опасный — потому как не военный, а вообще не пойми кто. Может, он даже анархист — а это, доложу я тебе, сволочь ещё та. Кто они, что они — неизвестно. Так всё же бывает, встречаются. Так ведь? Так. Ну, я рад, что ты всё понял.

Гришка молчал. Круто развернувшись на каблуках, комиссар пошёл на другой край деревни («Сёл у нас больше нет, запомните хорошенько, потому как мы все церкви в сёлах посносили, и теперь у нас одни деревни!», - кричал и злился комиссар на смотре через неделю после прибытия) так быстро, что Гришка не разглядел на пыльной дороге привычных следов от его тяжёлых и точно рассчитанных шагов в подбитых сапогах. Комиссар носил кожан и нашивку красной гвардии, от времени ставшую бурого цвета, так что в темноте казалось, что руку ему по локоть отсекли.

Так рядовой красноармеец Гришка Малютин и стал конвойным, о чём уже крепко жалел.

По вынесенной из лагеря привычке Гришка дотягивал папиросу, пока не обжигало пальцы. Помогает не засыпать в дозоре. Чувствуешь, что ещё жив. Гришка выбросил окурок, посмотрел, как тот потух, завернулся в шинель, которую так и не привык звать по-уставному «кафтаном», и уснул.

 Гришке снился сон о ловле мух. Это было очень серьёзное занятие. От Гришки требовалось чудовищное напряжение — откуда-то он знал, что нельзя пропустить ни одной, даже самой мелкой мошки. Почему так, понял он только тогда, когда одна муха всё-таки села ему на лоб и оказалась огромным комаром с острым штыком вместо хоботка, которым и принялась продалбливать Гришке череп. Перед рассветом насекомые кусаются особенно больно.

 Проснувшись, Гришка умылся холодной водой, прополоскал рот от пыли и скатал шинель («Чем больше на ней дыр – тем больше тепла!» - вспомнился елейный, с присмехом, голосок хозяйственника в лагере). Он всё ещё ценил подъёмы спозаранку — но уже не потому, что успеваешь переделать кучу дел, а так, просто: ведь при ярком солнечном свете всё видно и неоткуда ждать подвоха.

Гришка немного жалел, что прекратились налёты аэропланов белых. Стоило появиться в небе хотя бы одному, люди сразу же вскакивали и кто-то даже умудрялся поставить разогреваться самовар и не тянуло обратно лечь спать. А сейчас с утра люди напоминали Гришке мух из сна.

Егор прижимал мокрую тряпку к синяку под глазом, Андрей смеялся и говорил Егору, что ни черта это не поможет от его, Андреева, пудового кулака, которым он, Андрей, залепил ему, Егору, накануне. Кто-то уже привычно похмелялся за углом соседнего дома (а в следующий было запрещено заходить — постой чётко отмеряли, чтобы не злить местных), кто-то брился у рукомойника на той стороне улицы, кто-то делал гимнастические упражнения по системе Сандова, которые их наспех сколоченной добровольческой роте показывали в лагере. Два-три человека быстро ходили с таким озабоченным видом, какой может быть на утро после пьянки. И, хотя многие ещё спали, кашеварил повар Михей, и его нехитрые действия, доведённые до ежедневного обряда, как-то успокоили Гришку. Окончательно уверенность в том, что всё в порядке, вернул ординарец, бежавший в самую большую избу на деревне, где остановился штаб.

Гришка позавтракал, выпил чашку какой-то жидкой бурды, поковырял в зубах и сейчас чистил свою берданку. Командир роты по-отечески поучал, что, может, это и не спасёт всем вам, боевому авангарду пролетарской революции, вашу собачью жизнь, но умирать вы будете с чистой совестью и ясным сознанием того, что сделали всё от вас зависящее, чтобы убить, а не быть убитым. Ну и с чувством выполненного долга, разумеется.

Солнце встало и уже припекало, выпаривая влагу из земли и горяча деревянные тела изб. Где-то через час, чтобы подогреть чай, и костёр не будет нужен — достаточно поставить котелок прямо на дорогу и подождать минут пятнадцать. Солдаты стали цепляться за тень.

Между плотно лепившимися хатами можно было увидеть полевую даль, из которой не хотел возвращаться взгляд.

Вдруг по рядам прошелестел нехороший шепоток — «ведут». Арестантов, общим числом десять человек, построенных в два ряда, сопровождали четыре конвоира. Вся колонна двигалась неспешно, почти как на прогулке. Четверо по углам выделялись только убедительным видом и, в отличие от десятки между ними, шли молча, не перебрасываясь не единым словом. Поговаривали, что один там из Че-Ка, но кто именно, не знали, а гадать не хотели, ибо опасно.

Гришку так и подмывало броситься в ноги к одному из них, такому рослому, плотному, крепкому в кости, чтобы надоумил, как же с ним-то, с тем самым молчальником обходиться. Может, доложиться, что застрелен при попытке к бегству?

Гришка старался не смотреть на этот странный парад, который должен был закончиться какой-то форменной выставкой у штаба. Но вот ведь беда — стоило только Гришке скоситься на арестованных, как его взгляд сразу же выхватывал маленькую и уже узнаваемую фигуру того  с а м о г о, его  л и ч н о г о, и уже казалось, что тот  с а м ы й, его  л и ч н ы й, так и хлещет по нему глазами. А вдруг?... Да нет, не может быть. А всё-таки — что, если комиссар прав, и этот, как его там... Анархист?

Несмотря на жару, Гришку прошиб холодный пот.

С другого конца деревни прибежал ординарец.

- Р-р-рота, стр-р-ройсь!

Гришка закинул берданку за худое плечо и, придерживая её рукой, побежал на своих маленьких ножках к штабу.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (16 голосов, средний бал: 3,81 из 5)

Загрузка...