Владимир Лидский

OLYMPUS DIGITAL CAMERA Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (13 голосов, средний бал: 2,23 из 5)
Загрузка... Прозаик, поэт, историк кино Год рождения - 1957, место рождения – Москва Образование: ВГИК, сценарно-киноведческий факультет Награды и номинации: Роман «Русский садизм»: шорт-лист  Премии им. Андрея Белого — 2011 г. шорт-лист премии  «Национальный бестселлер» — 2012 г. лонг-лист премии «НОС» («Новая словесность») — 2012 г. лонг-лист премии  «BookMix.ru» — 2012 г. Повесть «Два солдата из стройбата»: шорт-лист международного литературного конкурса «Open Central  Asia Book Forum & Literature Festival 2012» (британское издательство “Silk Road Media”) — 2012 г. Диплом Международной ассоциации «Генералы мира» - 2012 г. Лауреат Республиканского литературного конкурса «Арча» — 2013 г. Роман «Избиение младенцев»: Международная литературная премия «Вольный стрелок: Серебряная пуля», США – 2014 г. Пьеса «Дурочка и зэк»: Шорт-лист  Международного драматургического конкурса «Баденвайлер», Германия, 2014 г.   _____________________________________________________________________________

Улети на небо.

Полковник снова склонился над лампой, глубоко вдохнул опиумные пары и…  нестерпимый холод окутал его с головы до ног… он сидел в санях рядом с гробом генерала Каппеля, вокруг блистал в солнечных лучах обнажённый байкальский лёд, на котором не удерживалась сдуваемая ураганным баргузином снежная крупа… она уносилась куда-то вдаль, растворяясь в мутном молоке горизонта… кони оскальзывались на льду, не в силах устоять на стёртых подковах и падали, — беспомощно дёргая шеями и перебирая сухими ногами, они пытались встать и… не могли. Кое-как их поднимали и брели дальше… морозная стужа  простирала над измученными людьми свои заиндевевшие ледяные крылья и слышно было, как в каких-то недосягаемых озёрных далях с треском лопался синий лёд и тогда подводный гул доносился из глубин, наводя ужас на тех, кто снова и снова вступал в неравную схватку с равнодушной природой. Лошадь, тащившая гроб с телом генерала, выбивалась из сил, и полковник часто сходил с саней, чтобы дать ей хотя бы небольшую  передышку. Он чувствовал какое-то странное недомогание и поднимающийся во всём теле жар, но продолжал с трудом передвигать ноги и почти машинально брёл дальше, сберегая лошадь. Гроб следовал в авангарде отряда волжан и был для всего обоза путеводной звездой или флагманом отчаявшегося каравана, поэтому когда на коротком привале кто-то предложил похоронить генерала на дне озера, опустив его останки под лёд, все решительно воспротивились. Позади, насколько достигал взгляд, видна была бесконечная лента обоза, узкой чёрной змеёй ползущая по льду озера, и пологий берег возле деревни Лиственничной, по которому ещё продолжали спускаться повозки и сани. Люди вдалеке выглядели маленькими и беззащитными, похожими на беспомощные  песчинки, сдуваемые ледяными вихрями истории … они и были песчинками, несущимися неведомо куда, неведомо зачем… только для того, чтобы в назначенный день и час уложить свои бренные кости в общую для всех колыбель, в общий покой, в общее ничто

… я — ничто, думал полковник, я уже тогда был ничем, меня нет и не было… я не ощущаю себя и не понимаю своего предназначения, своего смысла… может быть, я — только плод работы какого-то неведомого мне ума,  только чьё-то измышление или создание некоего надмирного  изощрённого воображения… меня нет… я лишь в уме Автора… или автора… он измыслил меня, повелев мне сражаться  с фанатиками Мусульманского коммунистического отряда  имени пророка Мухаммеда и Первого татаро-башкирского батальона  имени Мекки и Медины, а потом бросил меня в пучину кровавой жути Свияжска… Я брал Казань, Самару и Симбирск, я шёл походным маршем на Москву и заколачивал в гроб живого Мельникова… я погибал с товарищами в ледяном аду замороженного Кана и отдал свои пальцы на съедение кровавому молоху войны… кто измыслил для меня эти муки, дал мне этот крёстный путь, отобрал Родину и заставил сначала служить Гоминьдану, а потом скрываться в Европе? И вот она, Его злая воля, а может быть, его злая воля: ночь, байкальский лёд и ледяной ветер, выдувающий внутренности…

… он лежал в санях, обнимая гроб замотанной окровавленными тряпками трёхпалой рукой и плакал… жар был такой, что в пароксизме тифозного безумия он рвал на себе одежду и оголял тело до исподней рубашки… пить хотелось невыносимо, — он скалывал штыком куски льда и сосал эти пресные леденцы, постанывая от наслаждения… сил для того, чтобы встать не было, но он, тем не менее, вставал и брёл рядом с санями, облегчая путь лошади… дважды он падал, разбивая в кровь голову и лицо, дважды его поднимали и снова укладывали рядом с гробом… в беспамятстве ему казалось, что это он лежит в гробу, а генерал Каппель идёт рядом и предлагает кому-то спустить гроб под лёд… поверхность озера  отражала чёрное,  испещрённое светящимися изнутри дырами от пуль небои ему казалось, что он уже плывёт среди звёзд… рядом, спереди и сзади шли его обезумевшие от холода, голода и лишений товарищи, многие отставали и оставались замёрзшими холмиками на байкальском льду, точно так, как это было в верховьях Кана, только снег не валил, как тогда,  сплошной стеной, — лишь редкие мягкие снежинки падали ему в лицо… вокруг грохотали взрывы и слышаласьпулемётная стрельба, он видел грязные комья земли, перемешанной с кровью, эти комья летели прямо на него, а он, пытаясь укрыться, закрывал голову руками, кричал, отдавал команды, требовал усилить огонь батареи… горели избы, амбары, сараи, огонь полыхал возле него, внутри него, сжигал его тело, и он чувствовал, как вспыхивают, треща,  его волосы и от жара вздувается пузырями и лопается кожа налице, как вся его фигура превращается в горящий факел… он метался, размахивал руками и сипел, уже не в силах кричать…

… вдруг…

… он пришёл в себя и повернул голову: слева в черноте ночи брели его товарищи и слышно было бряцание ременных винтовочных карабинов… справа мерцали неясным голубым светом щербатые доски гроба… он поднял левую изуродованную руку и внимательно осмотрел окровавленные тряпки… три пальца вместо пяти… ему стало нестерпимо жалко себя и слёзы снова выступили у него на глазах… неожиданно из рукава шинели показалось маленькое красное пятнышко,  и он подумал, что вот уже и шинель кровоточит, но пятнышко стало двигаться,  и он понял, что это маленькая  весёлая божья коровка, отогревшись в горячем рукаве, выползла на тридцатиградусный мороз, чтобы скрасить его одиночество, обнадёжить и подбодрить… в кромешной тьме божья коровка ползла по рукаву… выбралась на забинтованную руку и двинулась дальше, к вершине скрюченных пальцев… он едва улыбнулся — только одним уголком губ — и едва слышно прошептал: «Божия коровка… улети на небо, принеси мне хлеба…»… а маленький красный жучок, словно услышав этот шёпот, заинтересованно повернулся и щёлкнул надкрыльями… «чёрного и белого, — прошелестело в темноте, — только не горелого…»… божья коровка  поудобнее устроилась на вершине пальца, едва заметно поёрзав, с лёгким треском расправила надкрылья, выпустила прозрачные сетчатые крылышки, похожие на голубовато-коричневые витражные стёкла, пружинисто снялась с места и медленно, тяжело, с едва заметным гудением взмыла в морозное небо — прямо к мерцающим вдалеке холодным звёздам…  к холодным звёздам…

… она кружила над ним в полутемноте пыльной комнаты, где уже стали просыпаться другие насекомые, — бабочки, стрекозы и золотые бронзовки, и полковник подумал, что надо бы вставать, ведь сегодня четверг, а это значит, что скоро придёт молодой китаец из Харбинского общества призрения: наведёт  порядок, выметет раздавленных или опаливших свои нежные крылышки над опиумной лампой насекомых, помоет полы, может быть, даже протрёт пыль…

Но вставать не было сил; он отодвинул комиссара Мельникова, подобрался, меняя положение затёкшего тела и увидел, как стены его квартиры сжимаются, а сама квартира уменьшается до размеров маленькой комнаты, нищей, грязной и почти лишённой мебели.

В другой жизни, в другую эпоху, лёжа на продавленном диване в замызганном китайском углу, он развернул «Харбинский вестник»  и под рубрикой «Хроника» с изумлением прочёл: «Третьего дня в Харбине генерал Жанен в торжественной обстановке вручил генералу Сыровому Орден Почётного легиона за успешную эвакуацию из России союзных войск». «Так вот как они вручают друг другу ордена за нашу кровь! — подумал он тогда. — Впрочем, не зря Харбин называют хорошей могилой…  Пусть не человека, но уж имя его во всяком случае можно похоронить здесь навсегда».

Всего две недели понадобилось ему, чтобы найти Жанена, изучить пути его следования и понять, в какое время и где он бывает.

Генерал собирался в поездку по стране и ранним сентябрьским утром в сопровождении свиты прибыл на харбинский железнодорожный вокзал. В памяти полковника хорошо сохранилось то утро: проснувшись ещё ночью, он умылся и тщательно выбрил подбородок, надел военный мундир со всеми наградами и вышел из своей полуразвалившейся халупы.

На вокзале он сразу увидел Жанена и группу сопровождавших его офицеров. В ожидании поезда они медленно прогуливались по перрону.

Полковник прикрыл глаза ладонью и увидел ту незабываемую сцену как бы со стороны: мелкий дождь моросил по рельсам, шпалам, пристанционным строениям и зданию вокзала, придавая всему вокруг  умытый и свежий вид… по перрону медленно-медленно, в каком-то сонном полузабытьи шёл генерал,  и в полшаге от него шли офицеры свиты… навстречу, словно то была дуэль, так же медленно и так же сонно шёл он, молодой поручик в вычищенном и выглаженном мундире со всеми своими орденами и медалями, с особой гордостью своей — орденом Николая Чудотворца, который считался Георгием 20-го года…  и вот они поравнялись и остановились друг против друга… не отдавая чести, он произнёс: «Господин генерал!».

Жанен машинально поднял руку в чёрной кожаной перчатке к козырьку: «Что вам угодно, господин поручик?»

Его визави сунул руку в карман и офицеры свиты, напрягшись, положили ладони на кобуры своих пистолетов…

«Мне угодно, — произнёс он с вызовом и запнулся от волнения, — …мне угодно, ваше превосходительство, вручить вам плату за нашу кровь!».  И с этими словами он резким движением от пояса швырнул в лицо генералу горсть широко разлетевшихся монет.

Генерал побледнел.

«Извольте получить ваши тридцать сребреников!» — презрительно сказал он Жанену и дерзко глянул ему в глаза.

Тень неизбывной муки мелькнула в зрачках генерала; беспомощно оглянувшись на офицеров свиты, он неловко переступил с ноги на ногу и вгляделся в невзрачного поручика. Сколько было их на его российском пути, безымянных поручиков, подпоручиков, капитанов… да кого только не было, всех не упомнишь… то были винтики, гвоздики, щепочки, песчинки —  безымянные осколки великого народа, беззвестные останки великой страны…

Поручик чётко, по-уставному развернулся и строевым шагом пошёл прочь…

Генерал, сжав зубы, молча смотрел ему вслед, и на его лицо падали холодные капли редкого дождя…