Владимир Краснов

 КрасновПисать я начал давным-давно. Еще со школьных лет начал вести дневники,  и  это стало необходимостью, которой я следую до сих пор. Так потребность писать переросла в профессию.  По образованию я филолог и журналист, поэтому - ни дня без строчки. Выпустил несколько книг рассказов и очерков. В ближайшее время планирую издать новый сборник рассказов.


Рассказ "И ДОЛЬШЕ ВЕКА ДЛИТСЯ ЖИЗНЬ..."

Отрывок

                            
Без добродетели нет ни славы, ни чести.
Александр Суворов

 Один из самых известных подданных княжества Лихтенштейн барон Эдуард фон Фальц-Фейн в представлениях не нуждается. Меценат, общественный деятель, принявший  участие в поисках Янтарной комнаты, возвращении праха Шаляпина в Россию, передачи следственных документов по делу об убийстве царской семьи…

Пятнадцать лет назад барон Фальц-Фейн приезжал в Боровичи, чтобы найти,  следы своих предков по материнской линии - князей Епанчиных.

На днях ему исполнилось сто два года. На правах старого знакомого я позвонил Эдуарду Александровичу в столичный город Вадуц.

- Спасибо за поздравление и добрую память. Я приглашаю вас на свой стопятилетний юбилей. Учтите: я рассчитываю дожить до этой знаменательной даты и буду рад видеть вас среди своих гостей… - Голос барона был молодым, бодрым, деятельным…

***

 Епанчины покинули дарованные им за верную службу царю и Отечеству боровичские имения в хмуром 1918-м. И уже не возвращались в обжитые ими места ни хозяевами, ни гостями, ни смиренными, ко всему готовыми каликами перехожими. Торжество ложно понятой справедливости не сделало людей ни счастливее, ни богаче. Отобранные у дворян имени без добрых хозяев пришли в упадок, а то и вовсе пропали, будто их половодьем смыло.

Шумит на отмелях и перекатах порожистая Мста, синеет за пеленою облаков неведомая даль. Где-то в этой синей безмятежной дали таится сказочная страна, крошечное княжество Лихтенштейн, одним из самых известных и уважаемых граждан которого стал наш именитый соотечественник, по матери «боровичанин» из рода Епанчиных, барон Эдуард фон Фальц-Фейн.

Горячо любимый его дед, генерал-майор от инфантерии Николай Алексеевич Епанчин, которому он помогал в Ницце работать над мемуарами, рассказывал внуку о том, как после окончания Павловского военного училища и производства в офицеры прибыл в отпуск к родителям в «великолепное Самарино», как ездил отсюда в Боровичи навестить крестную мать Марию Павловну Епанчину, как ходил с нею в Свято-Духов монастырь заказывать молебен у мощей святого Иакова Праведного...

 Дом Епанчиных зябко краснеет на берегу старой кирпичной кладкой.

Берег тот кажется отсюда недосягаемым, и если бы не мост, стальным коромыслом переброшенный с берега на берег, можно было подумать, что там течет какая-то иная, уже отшумевшая однажды жизнь, о которой на этой стороне не ведает никто.

Наверное, так же люди вглядываются в вековую даль, пытаясь разглядеть в той зыбкой, неявственной дали очертания собственных судеб, перемолотых бездушной машиной истории. Но ничего, кроме отцветающей сирени, запах которой туманит голову, смутно напоминая детство, узреть никому не дано.

«Все проходит, все уходит, все пропадает, тает, тает, тает...», - чугунной скороговоркой частят колеса, и поезд, уходящий в прошлое, перебивая себя на стыках, мчится в ночи, мелькая освещенными окнами и оставляя позади спящие леса, безмолвные станции и полустанки, бесконечную тьму прожитых дней и ночей. И в этой слепой, безликой мгле тускло, как зарево гаснущего заката, как свет забытых керосиново-калильных фонарей, вспыхнут и засияют в памяти живые картины из того непостижимо далекого детства, которое навсегда осталось за пылающей гранью войн и революций.

Тогда никто не величал барона Эдуарда фон Фальц-Фейна его звонким титулом (да он и не был тогда бароном), а звали его по-домашнему Олегом. Имя это нравилось его матери Вере Николаевне, урожденной Епанчиной. Им и нарекли его при крещении в православную веру, оставив в метриках прежнее имя Эдуард.

Однажды, когда ему было около года, она усадила их с сестрой Таисией в плетеное кресло, и они, тесно прижавшись друг к другу, улыбались, щурясь от яркого крымского солнца, не подозревая, что этот миг застынет на любительском снимке навсегда. Снимок этот с размашистой надписью от руки «Май 1913» хранится теперь в семейном альбоме Эдуарда Александровича на его благополучной вилле «Аскания-Нова» в столице княжества Лихтенштейн городе Вадуце вместе с другим снимком, где он, уже четырехлетний, гордо восседает на спине покладистой ручной антилопы.

Родился барон в херсонской деревне Гавриловка по соседству с всемирно известным теперь заповедником Аскания-Нова, созданным его знаменитым дядей Фридрихом Эдуардовичем Фальц-Фейном. Пять детских лет провел он в ковыльных степях среди сказочных животных и птиц, собранных здесь со всего света. Едва выучившись ходить, он уже катался с отцом или дядей на зебрах и антилопах, не видя в том ничего особенного.

Накануне первой мировой войны, в апреле четырнадцатого года, заповедник посетил государь-император. К его приезду Фридрих Эдуардович распорядился составить точный систематический каталог всех млекопитающих и птиц, которые постоянно обитали здесь или, как перелетные птицы, бывали тут в качестве гостей. В этом списке значится более четырехсот представителей фауны: от верблюда и большого рыжего кенгуру до полевого воробья и пефили острохвостой. Благородный олень, псевдаксис кинжалоподобный, косуля, беломордый бубал, черная антилопа, джейран, сайгак татарский, аравийская скальная газель, азиатский буйвол, американский бизон, трансваальская зебра, лошадь Пржевальского, патагонский заяц, степной сурок, австралийский страус...

Пораженный этим необыкновенным для безводной степи разнообразием, царь, прибывший со свитой на трех сверкающих никелем автомобилях, писал потом матери, императрице Марии Федоровне: «Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева ковчега! Оттуда мы отправились в его прелестный парк, который Фальц-Фейн посадил в 1888 году, когда он нашел у себя воду. Здесь растут все наши северные кусты и деревья, что тоже странно в степи. Потом на моторе я объехал его огромное стадо овец, коров с зубрами и бизонами, у которых идет отличная порода, лошадей, зебров и верблюдов. Эти стада и табуны пасут полгода в степи, далеко от его дома, и он нарочно для меня приказал подогнать их поближе».

Маленькому Олегу-Эдуарду было тогда всего два года, но он запомнил и несколько нервозную атмосферу напряженного ожидания и ту праздничную, высокоторжественную суету, которая сопровождала приезд государя. Гораздо позже он узнал, что после этого визита семье Фальц-Фейнов за заслуги перед Отечеством было пожаловано потомственное дворянство. Это был семейный триумф, счастливый итог многолетних неустанных трудов. И ничто не предвещало впереди той погибельной череды событий, которые последовали за разразившейся вскоре войной и революцией.

Все это большое, хорошо налаженное хозяйство, включающее в себя, помимо всего прочего, стада особой, выведенной Фридрихом Фальц-Фейном породы овец, табуны лошадей, пахотные земли, засеянные пшеницей, рожью, ячменем, овсом, льном и просом, - все это в восемнадцатом году было разграблено, растащено и разорено сперва революционным отрядом «конных матросов», отличившихся лихой рубкой гусиных голов и стрельбой из полевого орудия по табуну породистых лошадей, потом другими революционными отрядами, каждый из которых вносил свою лепту в разрушение заповедника. Когда на Украине вспыхнуло и разгорелось пламя гражданской войны, Аскания-Нова несколько раз переходила из рук в руки. Были здесь и немцы, и белые, и красные... В девятнадцатом отступавшие красноармейцы ни за что ни про что расстреляли восьмидесятилетнюю хозяйку имения Софью Богдановну Фальц-Фейн, бабушку Эдуарда Александровича...

Так Фальц-Фейны стали изгнанниками, «самогнанцами в даль, в чужбу»...

Путь скитаний, полный мытарств и лишений, начался для них с болгарского судна «Рой Фердинанд», плававшего под французским флагом. Когда до Константинополя было рукой подать, перегруженный беженцами пароход наткнулся на мины и едва не затонул в виду Босфорского залива.

Константинополь, Рим, Берлин, Ницца... Менялись страны, менялись города, не менялось только чувство неизбывной тоски по утраченной Родине, которое в конце концов и свело до срока в могилу и Фридриха Эдуардовича (дядю Федю) и его брата Александра, отца Эдуарда Александровича, и многих их родственников из Фальц-Фейнов и Епанчиных. Сам он ощутил всю тяжесть эмигрантской доли малолетним ребенком и, как бы благополучно ни складывалась потом его необыкновенная судьба, ни единого дня не чувствовал себя свободным от той неизбывной, знакомой любому изгнаннику печали, которая с годами становится еще болезненней и острей. Расхожий диагноз «ностальгия» ничего не объясняет и ничем не облегчает жизнь страдающих этим странным недугом людей. Он возник не вчера, и много раз Эдуард Александрович мог воскликнуть вслед за безвестным римским воином, описанным Плутархом: «Ночью, в пустынных полях, далече от Рима, я раскинул шатер, и мой шатер был мне Римом».

Таким Римом стал для него столичный город княжества Лихтенштейн, пятитысячный Вадуц, где он отстроил из белого камня свою «Асканию-Нову», напоминающую прежние владения Фальц-Фейнов тем гостеприимством и хлебосольством, с которым хозяин принимает своих гостей. Особенно, если это гости из России. Кто только не перебывал за последние десятилетия на вилле русского барона, единственного русского, кстати сказать, во всем княжестве Лихтенштейн! Не раз останавливался здесь известный советский писатель Юлиан Семенов, из книг которого я и узнал о существовании барона, никак не предполагая тогда, что судьба готовит мне нежданную встречу с ним -  и где? - в провинциальных Боровичах! О том, сколь горек оказался для него визит на земли своих предков по материнской линии Епанчиных, не скрывая горечи и печали, он говорил по телефону:

- Я приехал из Боровичей больной, я был никуда не годный… Ведь я ехал на Родину с любовью и радостью, я думал увидеть дом моих предков в Самарино, я хотел увидеть там хоть что-то, хотя бы камень... Но ничего, ничего нет... Только дом родственников моего деда в Боровичах…

Дом на Троицкой, куда сто с лишним лет назад приезжал погостить молодой выпускник Павловского училища Николай Епанчин, был все еще добротен и неколебим. Но, основательно переделанный, разгороженный, как придорожный трактир, на комнаты и клетушки, он уже мало напоминал тот просторный барский особняк с балконами и парадными лестницами, которым был когда-то в незапамятные времена.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (18 голосов, средний бал: 3,06 из 5)

Загрузка...