Владимир и Владислав Рышковы

Владимир РышковПрофессиональные журналисты, возглавляли популярную в Донецке газету "Город". Одновременно занимались литературным творчеством. Авторы сборника повестей и рассказов "Главный день", публикаций в литературном журнале "Донбасс".


Рассказ "В прицеле"

Отрывок

Владислав РышковНа этом удивительном приборе, парни, семьдесят шесть засечек — это трупы. У каждого из них, прежде чем он стал трупом, был в запасе выстрел, и если не стрелял ты, палили в тебя. Но трупы, известно, стрелки не из лучших…

А всего трупов было семьдесят шесть. Последний — это и есть та трагическая фигура умолчания. Рассказать о нём, всё равно что ляпнуть здесь из репертуара отца: «не убий!». Нет, мой школьный приятель, на это уговора у нас не было. За это — плата отдельная.

«В снежные выйдем просторы…». Да, это уже были не романтичные сибирские егеря, бившие белку в глаз. То были солдаты — жёсткие, суровые парни. И они были у себя дома. Наверное, поэтому, когда взошло солнце, оно оказалось у него за спиной. Я с ночи засёк его дерево, он — мою щель, но мы не видели друг друга. А когда солнце оказалось у него за спиной, я понял, что уже покойник. Я — мертвее мёртвого. «Мы смехом встречаем смерть …» Да, смеху много. Оборжёшься. Он всё не стрелял, может, потому, что у него тоже была только одна попытка. Он не боялся меня. Это всегда чувствуешь. Просто он знал, что должен убить меня. Он ждал.

И ровно в полдень, когда шансы почти уравнялись и можно было передохнуть, нервы у меня сдали. Старый вояка замочил подштанники. Я выстрелил. Конечно, это было самоубийство. «Мы смехом встречаем смерть…»

Он рухнул с дерева, не задев ни единой ветки, не потревожив ни одной снежинки. Это было фантастично, неправдоподобно. Он рухнул огромной белой птицей и гулко ударился о землю.

Господи, подумал я, кажется, я убил человека!

Теперь-то мне неловко за ту окопную истерику, да и после стольких убийств мысль могла быть и посвежей. Но тогда я дёргался в каком-то зверином страхе и орал: «Отец, я опаскудил эту заповедь, эту чёртову заповедь, я опаскудил их все, будь они прокляты!»

Теперь-то я знаю, что то были просто нервы и ещё кое-что. Отец, говорю я теперь, когда Лотта ушла, забрав съестное и оставив одиночество, ты ведь знаешь, что ничего не проходит даром. И если ты каждый день слышал «не убий», всё равно потом можешь угробить одного, двоих, десяток, но когда-нибудь тебе придётся за это платить. И не той паршивой контузией, когда взрывной волной от мины тебя шваркнет об угол блиндажа, раскрошив передние зубы и унеся три пальца. Просто ты будешь лежать в постели с женщиной и вспоминать, вспоминать, прокручивать в мозгу всё одну и ту же картину: как падал русский егерь, не задев ни одной ветки, не потревожив ни единой снежинки.

Разве ты не знал этого, отец?

7

Влажный душный чёрный мешок неслышно прорвался, и из него выползло утро, Спутанная постель пахнет потом. Я знаю, что уже не засну. Бессонная ночь пригасила звон в голове, зато нервы во всём теле отвечают на всякий сторонний звук колкими, будто электрическими разрядами. Впереди трудный день. Боевое дежурство, так сказать. Дежурство по доброй воле.

«По доброй ли, господин Пифке?»

Завтракать, разумеется, нечего. Да и не хочется. Не хочется нагревать воду для бритья. Не хочется бриться. Честно говоря, ни черта не хочется.

Чтобы завести нервы до упора, поднимаюсь и опускаюсь по скрипучей лестнице. Потом тащусь в ванную. Холодная пена на лице омерзительна. Такое чувство, словно по щекам ползают слизняки.

Я помню все прошлые вёсны, их самое начало, по запаху. Не цветов — их ещё нет, не листьев — они не распустились. Просто в воздухе парит запах самой весны.

И сейчас сквозь вонищу от пыли раздолбанных домов продирается этот запах. Необыкновенно остро воспринимается он, может быть, потому, что я доподлинно знаю: это первый запах последней весны,

Я хожу вокруг этого дома, словно собака на привязи. Дома, впрочем, уже нет. Только развалины, под которыми погребено все моё будущее. Моя жена, которая не успела ею стань, мои дети, тоже не успевшие родиться. Вся моя семья лежит здесь. Вполне добротная могила: много камня и обуглившегося дерева.

Следом за мной или же навстречу, как когда, ходит вокруг этого дома женщина. Мы встречаемся с ней каждый день. Она не узнаёт меня. Правда, она уже никого не узнаёт. И если случится чудо и кто-то отзовётся на её гортанные мёртвые, как крик чайки, возгласы «Pита! Рита!», она не узнает свою дочь.

Но я не верю в чудо. Никто не ответит из-под развалин. Мёртвые притаились. И никто из них не захочет поменяться местами с живыми. Дураков больше нет.

Для одинокого охотника на чудовищ руины — самое изысканное убежище. Я устраиваюсь на груде кирпича и осторожно выглядываю в закопчённый проём. Когда-то здесь было окно. Может быть, спальни. Перед сном отсюда смотрели на сонную площадь, на фонтанчик посередине, журчавший нежно и, казалось, вечно. Потом задёргивали шторы.

Теперь тут груды кирпича. Обгорелые стены, Пустые проёмы. Воющее и смердящее небо вместо потолка. Теперь тут я, целящийся через оптический прицел в сторону площади.

Бред становится явью играючи.

Мощная оптика шарит по площади. Из царящего там бардака она выуживает одну фигуру в форме и рядом с ней другую. Нет, это полевая жандармерия. Не мои клиенты.

Я жду. Спешить некуда,

Эти штабные умники уверены, что если у солдата не хватает трёх пальцев на правой руке, то он уже не снайпер. Как будто всё дело в том, чем ты будешь нажимать на спусковой крючок. Да хоть бы и мизинцем.

Где-то на окраине, в той, кажется, стороне, где мой дом, ухают два подряд взрыва. Может, я уже бездомная собака?

Со стены в дальнем конце площади скалится совершенно счастливый тип. Он реалистично намалёван на рекламе велосипедной фирмы «Диамант». Всё это тоже оттуда, из той жизни: и велосипед, и беззаботные типы на них.

Та жизнь, если она была так хороша, откуда же взялась эта? Я лежу на кирпичах всего полчаса, а корпус оптического прицела уже покрылся пылью. Рукавом вытираю инструмент. Сверху на защитной краске процарапаны риски. Их семьдесят шесть. Геройское достижение рядового Хайнера Пифке.

Пятьдесят три риски перечёркнуты. Сегодня к ним прибавится и пятьдесят четвёртая. Если повезёт.

Новый счёт появился сразу, как только стало ясно, куда делся мой отец и кому следует воздать за это. Мой даровой взнос в справедливость, даже если она и не существует.

Минус на плюс исправлять до смешного просто. Перечеркнул рисочку ещё одной – и всё. Из семидесяти шести минусов пятьдесят три уже стали плюсами. Когда дойду до конца, будет нуль. Что и требовалось доказать.

Я смотрю на пятьдесят три перечёркнутых засечки. Но это … совсем не плюсы. Это – кресты!

Да, это кресты.

Я начинаю прозревать. Даже если тебе повезёт, и ты поймёшь на войне, где тут плюс, а где минус, в сумме они всё равно никогда не дадут нуля. Они породят два минуса. И сколько бы ты ни пытался переделать их в плюсы, у тебя вечно будут получаться кресты. Одни могильные кресты.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (5 голосов, средний бал: 2,60 из 5)

Загрузка...