Владимир Шашорин

Шашорин В.В (1)Когда меня спрашивают: «Чем увлекаешься?», я отвечаю: «Пишу книги». Осознание этого факта наполняет меня гордостью.

Каждый день я берусь за перо, карандаш, ручку – то, чем можно подчеркнуть нужное, – чтобы творить фундаментальное, необычное и уникальное. Может быть, оно когда-нибудь станет и вечным. Это зависит исключительно от моих стараний, таланта и навыков.


Повесть "О беглом варнаке"

 Казак без усов?

Эдуард Володарский, «Баязет»

 Плач церковного колокола побудил Степаху ото сна. Тоскливый звон прорывался через завывания вьюги. Выбравшись из-под мешковины, служившей ему покрывалом, чихнул и обтёр губы. Щетина не впилась в мозолистую ладонь, ибо не росла ещё. Степахе привычна была гладкость собственного лица.

– Не спишь, православный? – тихо поинтересовался кто-то из темноты.

У Степахи волосы встали дыбом на затылке: приглядевшись, он будто чёрта увидел.

В углу халупы, куда даже блика от свечи не падало, на низких нарах, прищурившись хитро, сидел потрёпанный жизнью мужичок, заросший мохнатой рыжей бородою по самые брови – ещё более густые и кустистые.

– Чего тебе надобно… старче? – спросил Степаха, не зная как поприличнее обратиться к гостю ночному незваному нежданному.

– Да ничего, – усмехнулся бородатый. – Просто поглядеть пришёл. Узнать, что на Дону нынче деется. Расскажи, казак.

– Узнал откель, что я казак? – поразился Степаха.

Был он в одной рубахе льняной и портах. Укрывался пеньковым полотнищем. Ни папахи, ни шаровар, ни сапог: ничего на нём казака не выдавало. Да и не говорил он ни с кем по приезде затемно, кроме надзирателя, который запихнул его в карцер, запер снаружи и ушёл.

– Казака и под рогожкой[2] видать, – витиевато ввернул пословицу бородатый, пригладил встопорщившиеся от самодовольства, как у кота, усы и спросил: – Звать тебя как?

– Степаха, – разрешил Степаха.

– Добро, – кивнул бородатый. – Меня Остапкой по молодости кликали. Теперь только Остапом Тарасовичем величают или «Подь сюды!».

– Весёлый ты, дед, – похвалил его Степаха, посмеявшись от души, но не в волю – в полголоса лишь.

– Что есть, того не отнимешь, – снова усмехнулся Остап и похвалился. – Шуток-прибауток много знаю. Наслыхался-навидался.

– А здесь каким чудом оказался? – стишком – в рифму – справился Степаха.

– Чудо то одному мне ведомо, – прищурившись с хитрецой ответствовал Остап, не потешив словами такими Степаху, а лишь больше напугав, и, видя это добавил: – Лаз тайный для нужд особых здесь имеется. Нужда пришла покалякать – пролез, – и попросил на другой лад. – Расскажи, что на Дону творится?

– Не с Дона я, – начал Степаха, и, увидев грусть в глазах старика, поспешно добавил: – С Кубани. Бунт там сейчас. Насильно нас хотят оставить – переселить. Старшие порешили на Дон уходить. Сумели или нет – не знаю: в дозоре меня скрутили и отправили куда подальше. Так здесь оказался.

– Я тоже после бунта на этот «двор постоялый» заехал. А раньше сражался бок о бок с Емелькой Пугачёвым… Уж второй десяток здесь «щи хлебаю».

– Долго, – посетовал Степаха.

– Да, – кивнул Остап, горько поджав губы, но сразу же усмехнулся: – Но я уже как-то пообвык. Работать уж не заставляют и ладно.

Прозвучало это совсем невесело.

– Свобода – плата за право под гнётом не жить с Божьего позволения, – глубокомысленно констатировал Степаха, припомнив занятия в латинской семинарии.

– Казаки никому не кланяются, – согласился Остап.

Степаха примолк, размышляя, что делать теперь.

– Коль обо мне запечалился – брось! – потребовал Остап, и припечатал пословицами. – Пташка не без воли, казак не без доли. Я ещё шашкой помахать хочу – нехристям головы поотшибать!

В подтверждение своей удалости, он сжал в кулак узловатые пальцы, поднял правую руку и ударил ей наотмащь, так, будто сидел на боевом коне, а не привалившись спиной к бревну.

– Ерзучий ты, дед, – чуть ехидно подметил Степаха, заразившись его воодушевлением.

– Приукрашиваешь ты меня, – Остап несогласно повёл плечами. – Я, конечно, и швец, и жнец, и на дуде игрец, и в хоре певец, и в бою молодец. Но своё место знаю, ибо устойчивый. А вот мой батька беспокойный был действительно, по всему Дону носился[3].

– Ох, ты ж бахарь бородатый, – восхитился Степаха. – Что не слово, то присказка.

– Прав ты, однако, – согласился Остап, будто опомнившись. – Скоро сказку сказываю, да не скоро дело делаю. А дело у меня к тебе есть.

– Ты ж говорил просто так пришёл, – напрягся Степаха.

– Назрело, – признался Остап, и доверительно наклонившись вперёд зашептал: – Ты, как удирать отсель вознамеришься, про меня не забудь.

– С чего взял, что я удирать отсель вознамерюсь, – эхом отозвался Степаха.

– Казак казака зрит издалека, – шуточно переиначил старую пословицу Остап. – Казак казаку доверяет, – добавил он серьёзно. – Ты покумекай над этим, а я пойду – скоро караул сменится, меня хватиться могут. Прощевай!

И вылез через дырку в задней стене, что была досочкой прикрыта, незаметная, в тёмном уголочке.

Сухонький оказался дед.

Пытаясь расслышать за плачем вьюги его шаги, Степаха с головой забрался под шкуру, чтобы уши не мёрзли и задумался.

Кого он жалел?

Не себя. Только мамку. Одна одинёшенька осталась она в станице. Без кормильца.

Кем мог гордиться, чтобы не унывать?

Атаманом Рубцовым, поднявшим бунт.

Кому он могу поверить здесь – в чужой земле, куда Иван телят не гонял?

Степаха по-стариковски усмехнулся: после беседы с бахарем бородатым – понравилось ему так кликать деда мысленно – в голове, будто пчёлы, зароились поговорки.

Внимая их сладкому гудению, Степаха задремал.

 За дверями карцера его поджидала тяжкая жизнь на каторге…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (8 голосов, средний бал: 1,63 из 5)

Загрузка...