Ветрова Станислава

2012-05-07 01.31.29Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (9 голосов, средний бал: 3,67 из 5)

Загрузка...

Учусь на художественной специальности в УГАХА (г.Екатеринбург)

Но, к сожалению, «для себя» ничего не рисую и картин не пишу.

«Для себя» более всего хочется заниматься написанием прозы или стихов. В отличие от рисунка это получается естественнее ,а значит правдивее для самого себя и для других. Хотелось бы каким-то образом развивать в себе это.

_______________________________________________________________

ПРОСТО

Просто? Ничего не бывает просто! Просто резали мое сердце в соседнем дворе.

Я орал! Орал и сопротивлялся!

Никто из прохожих не обратил внимания. Может, нужно было метать из кармана звонкие, железные деньги... Тогда бы?

Я засыхаю…  Скоро начнет спадать лист…

Черт возьми, скоро мне стачают костюм и в первый раз по размеру.

Я орал... Орал и сопротивлялся…

Я помнил только из детства. Я озвучивал только из зрелости.

Выцветают мои фланелевые фальшивки … Я схитрил, прикинулся, будто у меня есть ребенок. Каждый день я вывешивал на балкон влажные пеленки…

Я орал. Как могут орать дети, еще младенцы.

Я не знал, что за это бывает расплата-одиночество. Расплата одиночеством…

С недавних пор я не могу смотреть людям в глаза. Разве что себе? Да и то теперь не могу! Приходил Алексей и разбил зеркало к….матери. Он разозлился!

 «Мне больно!»- сказал я ему.

-Тебе?

У него умерла жена и мать. Он не любит, когда его боль называют маленькой.

--В Вас что-то определенно есть.

--Ха-ха!

--Пожалуйста, не гогочите, не регочите, и вообще не издавайте никаких звуков чем-то напоминающих смех.

Он этого не любит. Алексей говорит, что смех-это оружие женщин.

Когда его жена умирала, она смеялась, смеялась не как люди, находящиеся в полузабытьи, а совершенно искренне, она смеялась и знала, что смеется. Он ненавидел ее за это. За этот смех.

Она ничего не боялась?! После этого  он полюбил стих Саши Черного

«У поэта умерла жена…»

А еще полюбил консервированную сельдь и никогда не стирать половичок в ванной, даже к приходу гостей…

Когда не стало ЕЕ, это стало не нужно…

Я орал! Орал пять минут на перекрестке. А потом на светофоре минуты две.

Я орал от боли и облегчения. Как хорошо, когда умирают друзья…

Как больно говорить «хорошо» в этом случае… Как хорошо, что завтра не на работу. Как хорошо, что бомж пил из лужи, растопырившись как псина, но хорошо, что пил! Как больно нести весь этот бред, оставаясь хорошим человеком.

Алексей раздобыл где-то второй экземпляр ключей. И теперь я  мог закрываться изнутри из озорства, а он открывал снаружи и так до бесконечности. Людям  иногда нужно быть вместе,  если такая непростая ситуация -у одного умерли жена и мать, а у другого- разбилось зеркало. Алексей не любит, когда его боль называют маленькой.

Наступило утро. Мухи лижут и лижут стол, на котором мы разлили что-то, а может крошки? – Да их привлекли чертовы крошки! Я просил Алексея не жрать мимо рта!

-Вам знакомы муки совести?

-Мне знакомо чувство боли и когда «хорошо». Это несопоставимо?

-Это нечто другое.

-Вот и идите. И спрашивайте у других! Они вам  даже оставят контактный телефон, чтобы уточнить подробности, чтобы Вы уточнили о муке и о совести. Об этом же нужно уточнять?

Алексей говорит, что нет никаких мук совести. И ненавидит идиотов, которые звонят среди ночи, чтобы это уточнить. Он даже срезал телефонные провода, да так расстарался, что задел и соседские. А соседи очень расстроились, они всегда были не против, когда им звонили по ночам и уточняли про муки совести.

Я орал. На вдохе раздувая ноздри. Орал и сопротивлялся. Алексей все чаще приходит без предупреждения и уходит не попрощавшись

Он уходит и сегодня снова не предупреждал…

Я сижу и думаю, можно ли продавать кому-нибудь сухие листья? Ведь он опять ушел и громко щелкнул замок. И теперь он закрывает меня снаружи взаправду, а не как я закрывался из озорства.

Он просил не распродавать себя, просил, чтобы я оставил хоть капельку. Чтобы можно было протянуть зиму.

Когда он уходит, кажется, что в мою грудную клетку упирается долото. Потом кто-то начинает ударять, с каждым разом все сильнее. Я слышу этот стук, я чувствую, что внутри пусто – стук глухой. Мне больно, я никогда ему об этом не скажу. Он не любит, когда его боль называют маленькой.

Недавно я написал стих и показал ему.

«Ваш трепетный интерес простыл в прошлую субботу…

Ни жаловался, ни ругался… Просто слег…и умер…

Ваши благородные намеренья соседские кошки загоняли полчаса кряду…

Поймали…- раздирали в пух и в прах…

Обглодали дО кости…

Мне жаль, мне очень жаль…

Я уже несколько месяцев хожу и собираю по двору перья, пух и прах…»

Он сказал, что любит стих Саши Черного про «..у поэта умерла жена..» и только его, и чтобы  больше я не показывал ему такую чушь.

-Не подумал ли ты часом, что он посвящен тебе? Он никому не посвящен. Просто мне надоело жить без зеркала.

-Не ори!!!

-Уходи!!!

-Не ори!!!                                                                                                           Когда он был совсем ребенком, он говорил своей собаке: «Я буду любить тебя всегда. Даже через много лет. Даже когда у тебя из пасти станет плохо пахнуть. Буду. Всегда».

Я не успел заметить как он повзрослел. Просто не одно десятилетие пили на кухнях.

 Он выцарапывал на столе пятирублевкой квадраты и круги. Возможно, он  находился именно в таком возрасте, чтобы знать, что нужно царапать матершиные слова – разные, много. Он знал их, знал, но хотел, чтобы никак у других, пусть свое. И не кажешься в такие моменты уж очень взрослым - ну и что. Пусть это будут круги и квадраты. Круги и квадраты.

Время, зачем-то, почему-то решило уйти. Уйти из его жизни. Очень быстро хотело закончиться и уйти. Выйти вон из его неинтересной слепой жизни.

Так сильно, порою рвалось наружу, что мог не выдержать корпусик часов, хрупкий и дурацкий, выдуманный только одной природой.

Хотел ли он что- то поправить? Теперь уже и не скажешь.

Даже когда вокруг него будут сотни людей, он все равно будет одинок.

Если вокруг него будут сотни собак, спущенных с цепей безвременья, он все равно будет одинок. Всегда будет.

Где-то очень глубоко. Глубокое одиночество, подвешенное на крючок внешнего спокойствия. Наверное, даже нежность не позволит одиночеству наконец-то сорваться с крючка.

Он сидит и выцарапывает старой монеткой круги и квадраты, круги и квадраты. Уже столько много, что не сосчитать.

Стол из ДСП крошится. Превращается в пахучую  древесную пыльцу. А все это сделал маленький ребенок, который сказал, что будет любить свою собаку всегда. Даже через много лет. Даже когда у нее из пасти станет плохо пахнуть.

Просто не одно десятилетие пили на кухнях.

Казалось, что если выключить свет, то вокруг много людей, не одно десятилетие людей.

Все просили выпить. Выпить с ними. Выпить очередную историю. Историю о том, что ушла жена, о том, что муж неудачник, о том, что бабушка уж много лет не встает, а теперь  стала забывать как говорить и есть.

Можно было выпивать долго и больно. Истории не знали конца.

Наверное, он никогда не произнесет своих выстраданных, кровяных слов.

Тогда они ему так тяжело дались, а сейчас он уже их и не вспомнит. Словно каждое слово было написано на отдельном листе, тщательно скомкано, смято, выброшено в сырость и сытость. Сырость и слякоть собственных надежд. В сытость сегодняшнего дня, в безнаказанность завтрашнего.

Он же так любит чертить-царапать круги и квадраты.

 И пусть хоть кто-нибудь посмотрит! Хоть кто-нибудь!!

Пусть посмотрят все. Пусть хоть кто-нибудь…

Он очень старался. Он любит свою маму, свою собаку и хоть кого-нибудь, и  всех…и кого-нибудь.

Бестолково проведенная жизнь- это наш испорченный ужин. Когда о мясо ломается нож.

Мне ничуть не страшно сказать ему об этом. Он знал, что режет по живому.

Ты поспи - завтра будет иначе. Тебя тоже так обманули?

Было иначе. Все начиналось не со слова х.. , а со слова б….  Трамвай приехал не с картинками, а красный. Грязно было, а не холодно. В транспорте пахло от мужчины, а обычно - от стариков.

Я поспал. Я еще посплю. Мне нужно еще «иначе». Мне очень недостает «иначе».

Я уже не помню, на каких фразах срывается мой голос. Я не помню, как кричать и материться напропалую.

Кто-то будет и завтра, кого-то уже никогда не будет. Только я буду всегда сидеть и смотреть на стакан с чаем. Черный пахучий чай. На дне нерастворившийся сахар. Я буду сидеть так, пожалуй, еще много десятков лет. А может и всегда.

Ваш спор не увенчался успехом. Слишком спешили жать руки, слишком осязали тепло друг-друга. Кому-то больно помнить. Память сама как дрянная кровоточащая язва. Грязные пальцы любопытства и нетерпения снова расколупают ее. Нарыв вскрылся… кто-то сидит в углу и все плачет…плачет.

Только я один все сижу и смотрю на чай, на простой граненый стакан. Где моя жизнь? Вся закончилась? Пусто и просто и бессловесно.

Где она? Мне , кажется, еще не много лет, но я уже умер. Умер и  продолжаю смотреть в грязную муть коричневой воды, осадок на стекле.

Кто-нибудь хочет чаю?

Я буду стоять на улице под дождем, а вокруг меня не асфальте будут кругом стаканы с горячим, очень горячим и сладким чаем… Капли будут попадать в них, чай будет разливаться.

Кто-нибудь хочет чаю?

И кто-то такой молчаливый пройдет мимо, и все-таки скажет заезженное, затертое как башмак: « Ты что , не видишь, что небо плачет? Небо плачет!»

Шторы задернуты плотно…Шторы задернуты Штобы…

Чтобы никто не видел как я со злобой и ожесточением оттираю стаканы грязной, вонючей тряпкой. Стаканы без счета… Их много-так же,как и моих дней… Я пережил свои дни , я помыл свои стаканы. Я вымыл свои слова, теперь, если бы ты был…ты услышал бы их и понял, что все по-другому…

Когда-то не хватило духу сказать, заорать… « Не уходи, милый друг»! Ведь если ты уйдешь, уже ничего не останется, даже тот домик, сложенный из костей домино. Ты любил домино. ДО-МИ-НО…

Запланированный уход-это побег? Кто-то случайный и молчаливый пройдет мимо, но все же скажет: «Сколько воды утекло…»

В растерянности остаются все те, кого, наверное, не ударили так по-дружески по плечу на прощание.  Мол, не нужно истерик и всякого… « Если на твое окно прилетят птицы, ты корми их , не забывай… Корми черным или крупой…»  А я завершился… Здесь и сейчас…. В этом доме для меня слишком сыро. Сырость и сытость… Пожалуй, человеку нужно иссушить себя до последнего. Вымотать и высечь суровыми завтра и вчера. А моя душа –сырая… Здесь –сырая - с  тобой.  И это всего пара слов, чтоб уже никогда не возвращаться.