Верлан Ирина

IMG_0075Литературным творчеством начала заниматься два года назад, в свободное от основной работы время. Печаталась в литературных альманахах "Скифия" (г.Канев, Украина).

Literary work started two years ago, in their spare time. My works have been published in literary anthologies of "Scythia" (Kaniv, Ukraine).


Эссе"Город детства"

отрывок

Сейчас климат тех мест сильно изменился, а еще в конце прошлого века это были очень суровые края. Лето невероятно жаркое и сухое. Июнь-июль – самые жаркие месяцы в году. В полдень невозможно было находиться на улице. У всех людей были специфические загары темно-коричневого цвета, которые начинали приобретаться в начале лета. Особенно было смешно, если приподнять подол платья у женщины. Платья в 70-е годы носили короткие, выше колен. Чем выше – тем моднее. Так вот, до подола платья ноги были темно-коричневые, а под подолом – первозданной белизны. В октябре мог выпасть снег и не таять до конца марта. Зима очень суровая, с постоянными юго-западными ветрами, временами с сильными буранами и снежными заносами. В эти дни школьники не ходили в школу. Морозы стояли такие крепкие, что люди боялись долго находиться на улице. А однажды я стала свидетельницей уникального явления: в сильнейший мороз и при полном отсутствии ветра в степи появился второй город – мираж Никольского. Иногда школьники, живущие в получасе ходьбы от школы, обмораживали лица и руки. Благо город был небольшой, а школ много… Но, как и в каждом городе, были у нас и чудаки. Один из таких чудаков, как его называли «пан спортсмен», в жуткий мороз бегал по утрам в одних спортивных трусах и кедах, иногда привлекая к занятиям своих малолетних сыновей, правда, одетых. Люди наблюдали из окон за «красным» спортсменом и не переставали удивляться его «безрассудству».

Самый любимый месяц в году был и остается сейчас – апрель. В конце марта, когда у школьников начинались весенние каникулы, таял снег. Это происходило настолько быстро, что 1 апреля – в первый день четвертой четверти – дети приходили в школу в демисезонных пальто и некоторые даже надевали туфли. Начинала зеленеть степь и ко дню рождения Владимира Ильича Ленина – 22 апреля (в то время о дне рождения вождя знали все жители страны) – в степи расцветали всеми любимые подснежники. Вся детвора перемещалась в «степь». Степь мы обожали, и хотя мы друг друга временами пугали змеями и учили, опять же друг друга, как нужно себя вести при встрече со змеей, мне в степи встречались только кузнечики и ящерицы, которых я не боялась. Мальчики любили ловить ящериц и отрывать им хвосты, а потом смотреть, как они убегали без хвостов. Говорили, что потом рептилии обзаводились новыми хвостами. Ходили мальчишки в степь и за сусликами и тушканчиками – был среди них популярен такой вид охоты. Наливали в норку воду, суслики выбегали, мальчишки их ловили и приносили во двор. Попугав девчонок, что они дальше с ними делали, не знаю, наверное, отпускали. А девочки в степи рвали букеты подснежников и, если повезет, находили цветочек, который мы называли «кашкой». На 1 Мая далеко в степи расцветали ярко-красные (реже желтые) степные красавцы – тюльпаны. За ними специально ездили к речке те, у кого было на чем ехать. Я же за всю свою жизнь в Казахстане на реке Сарысу или Кара-Кенгир (кто его знает?! нас, к сожалению, не учили разбираться в топографии местности) была лишь один раз – после окончания первого класса. Воспоминания остались на всю жизнь… Кстати, при выезде из Жезказгана в сторону Сатпаева находится скульптура тюльпана Шренка – символа земли казахстанских рудокопов (назван так в честь Александра Ивановича Шренка – сотрудника Петербургского ботанического сада, собравшего в экспедициях 1840-1843 годов по территории современного Казахстана около одной тысячи видов растений).

Еще в степи водятся хищные птицы – степные орлы и беркуты. Я видела одну из таких птиц только однажды, когда во двор залетела огромная птица (кто его знает какая именно, мы назвали ее коршуном) и уселась на балкон соседнего дома. Мы, детвора, как завороженные следили за ней и успокоились только тогда, когда птица улетела.

К концу мая степь начинала выгорать под палящим солнцем и летом в степи оставались только засухоустойчивые типчак и полынь, катались верблюжьи колючки, а на солончаках, которые в годы моего детства были далеко в степи, а сейчас они вплотную подошли к самому городу, росли кустики солянок. При малейшем ветре, а они дули очень часто, пыль на дорогах начинала завиваться и кружить облаком. При сильных же ветрах начиналась пыльная буря; особенно страшные бури возникали в середине лета: небо начинало хмуриться, все замирало в ожидании долгожданного дождя, небо темнело и тут, вместо дождя, на город налетала степная пыль. Окна и двери срочно закрывались, люди прятались в домах. В окно страшно было смотреть – за стеклом стена пыли. Когда пыль опускалась на землю, начинал капать дождь. Такое происходило каждое лето. Дождей же было очень мало.

В годы моего детства еще были живы все шахты – 31, 32, 42, 44, 45,55 и 57, «Покро», 61, 65 (это те, которые я помню) и другие и шахтерские поселки: Рудник, Крестовский, Перевалка, 4-й километр, Комсомольский, Весовая, ГРП. В то время, прекрасно помню, при въезде в поселок Рудник находился район «Шанхай» (в 50-е годы в стране было модно давать китайские названия); дома, вернее хибары в нем были построены из плоского камня Казахского мелкосопочника, который люди приносили из находившихся рядом с поселком шахтных отвалов. Его было очень много на этих отвалах. Вот в одной из таких хибар, в съемной комнате я и стала жить со своей мамой после своего рождения. Комнату снимали у тети Лизы. Мама поддерживала отношения с ней и позже. Помню даже однажды я и мама были у нее в гостях уже в поселке Никольский, где я познакомилась с сыном тети Лизы Валерой, почти моим ровесником.

Моя мама приехала в эти места годом раньше и поселилась в общежитии в шахтерском поселке Никольский. Были в поселке два дома-общежития, которые стояли рядом и назывались «Лондон-Париж». Наверное, моя связь с Парижем на этом и заканчивается. Чуть позже приехала очередная партия завербованных, на этот раз одесситов. Молва об этом облетела весь поселок. Как же – одесситы! Один из этих красавцев-одесситов стал моим папой. Встретились мои родители совсем молодыми: я родилась, когда маме – Надежде Александровне – был 21 год, а папе – Анатолию Трофимовичу – 22. Роды у мамы были очень тяжелые. Когда я появилась наконец-то на свет, меня отложили в сторону и начали спасать маму. Мама слышала, как врач Исатаева (мама всегда с теплотой вспоминает ее) сказала: «Нужно спасать мать, она молодая и дети у нее еще будут». Но я выжила…

Возможно, покажется, что в этом повествовании я чаще упоминаю папу. Но если это и так, то только потому, что хоть мы и жили одной семьей (правда папа не сразу стал жить с нами), но существовали с папой как бы в параллельных мирах: он жил своей жизнью, а мы втроем (мама, брат и я) – своей. Поэтому любое малейшее соприкосновение наших жизней становилось событием и ясно осталось в памяти. А мама была и есть всегда рядом со мной, хоть мы и живем очень давно и очень далеко друг от друга. Мамина жизнь – естественная, неотрывная часть моей жизни, так же, как и моя жизнь – неотрывная часть маминой. Рядом с мамой я не чувствовала страха и не ожидала его. Мама была и есть главная моя защита.

Так вот, мои первые детские воспоминания связаны с этим деревянным домом. Эти дома так и называются по сей день – «деревянные». Если зрительно представить план нашего городка, то, я думаю, треть его площади застроена этими домами. Это были первые двухэтажные, восьмиквартирные дома, построенные для шахтеров, и состояли они из сборных деревянных щитов. Строились как временное жилье, но все они сохранились до сих пор и до сих пор в них живут люди. В некоторых домах сменилось уже несколько поколений первых поселенцев. Так, в нашем доме в той же квартире живет внучка моей подружки детства Вали Паукштелла. В мою последнюю поездку домой мы с мамой решили зайти в подъезд «нашего» дома. Более печального жилища я в своей жизни не видела… Несколько лет назад начали облагораживать эти дома, обкладывая их снаружи кирпичом, вставляя новые окна и двери, думаю, что и внутри они тоже переделывались. Но таких «переделанных» домов не наберется и десятка. Видно это очень дорогое удовольствие.

Об архитектуре поселка сказать нечего. Ее просто не было. Все детство я прожила среди серых домов, серого асфальта – тусклой пыльной монохромности социалистической архитектуры – и серой степи летом и белой степи зимой. Кроме этих деревянных домов были такие же двухэтажки, но только каменные, четырех и пятиэтажные панельные и блочные «хрущевки». Главным украшением были и остаются несколько (четыре или пять) домов в два этажа по нынешней улице Гурбы (названа в честь первого директора Джезказганского горно-металлургического комбината Виктора Васильевича Гурбы) – настоящих «сталинок», с хорошей архитектурой и высокими потолками в квартирах; первые, из построенных в городе, школы номер 27 (в годы моего детства была «казахская»), номер 3 и номер 25. И, без сомнения, построенный в 1965 году любимейший в детстве Дом культуры имени 50-летия Октября, в котором в те годы была сосредоточена вся культурная жизнь поселка. ДК состоял из четырех фасадов. Боковые фасады, соединенные впереди на уровне второго этажа в виде галереи, образовывали внутренний дворик с мраморными дорожками и клумбами. В клубе показывали кино, проводились новогодние утренники, праздничные концерты, любимыми участниками которых были артисты клубного народного цирка с акробатами, и здесь же выступал часто приезжавший цирк лилипутов. Интересно – существует ли он сейчас? Здесь в детстве десятки раз были пересмотрены фильмы «Ох, уж эта Настя!», «Чингачгук – большой змей», «Неуловимые мстители» и «Новые приключения неуловимых». Особенно нас приводила в восторг фраза из этого фильма, произносимая героем Савелия Крамарова: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят. И тишина…»

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (11 голосов, средний бал: 3,09 из 5)
Загрузка...