Валерий Шипулин

Валерий ШипулинЛюблю джаз, люблю читать, люблю писать, Люблю Жену.
Не люблю табак, алкоголь.
Ненавижу зависть, жадность, трусость, пошлость, лень.

Открывал Джаз-клубы в Томске, Севастополе. Организовывал гастроли, фестивали. Был телеведущим, радиоведущим, в 2013 г. моя авторская передача “Старые мелодии” названа лучшей передачей года жюри Международного конкурса журналистов “Серебряное перо”, был членом редколлегии Всеукраинского журнала “Джаз”, членом жюри детского джазового конкурса “Джаз Дебют” (Киев). Сейчас пишу рассказы, пьесы.


Рассказ “Черемошка”

Отрывок

(Из сборника «О, мой Томск)

         Черемошники. Черемошка. Кто не знает, пусть не знает, а кто знает, по темну туда не сунется. После войны вырубили черемушник на болоте за городом: селиться-то, жить где-то же надо, вот и получились Черемошники. И вроде стала успокаиваться Черемошка, отпили-отгуляли, поутихли фронтовички, да стали сталинские лагерники возвращаться, и потому жил там народ лихой, веселый – нам бы напиться, да подраться, и нравы обитателей были, соответственно, безыскусны и просты, как трусы на веревке – мы черемошинские, нам что водка, что молоток, лишь бы в голову вдаряло. И вдаряло. Летом бичевьё на кривых ногах, держась за забор, тянулось к магазину, время от времени заваливаясь в пыльную полынь, осенью забор не помогал, падали мордой в грязь, зимой в сугроб, иных находили только весной, то нога вытает, то рука – Сибирь-матушка. До Горбача с десяти до семи тарились бухаловом у Бухтеярихи, а с семи до девяти у бабы Гульди.

             В рубленом домишке, на каменном белёном цоколе, храмом, возвышающимся над насыпушками, царила Бухтеяриха со своими ушлыми товарками и по закону отпускала штучный товар, расфасованный по 0,5 литра. Магазинчик-то неказистый, из всех удобств: громыхайло-рукомойник, а для особенных нужд, в подсобке, за занавеской, цинковое ведро. А коли учет – жестью обитую дверь на засов изнутри и сушите весла, ханыги, бедолаги-алкаши!

            И он-таки случился, этот учет. Весь день торгашки щелкали костяшками на счетах, сводили остатки под аккомпанемент сапог и кулаков в дверь: «Бухтеяриха, открывай! Окна повышибаем»! Но свели, учли-переучли, поделили меж собой что делилось, а что не делилось на стол выставили – ведь учет-то обмыть надо! Да только увлеклась Бухтеяриха со своими курицами, дело до песняка дошло и что сдавать магазин на пульт милицейской охране даже и не вспомнилось. А в ментовке переполох – магазин на пульт не сдался – это же Черемошка! – это же вам не мышь на скатерть помочилась! И вот подъезжает к «штучному» милицейский газончик, и выходит из него доблестный старшой лейтенант, восходит на крыльцо и гремит сапогом в дверь: «Открывай, милиция!»

– Эй-ех! – Достали ханыги Бухтеяриху, – Пошли вон, козлы вонючие! Вот ведь, падла, какой гад настырный. Эй, девки, тащи ведро из подсобки!»

         И как ладно все получилось, синхронно – ведь занес мент уже сапог над дверью, а она возьми и распахнись и оттуда, из ведра, что в подсобке весь день наполнялось, дюже пахучим на фуражку, на погоны, в морду ментовскую…

         Сколько выкружил мент с магазинщиц за честь мундира, за звезды на погонах, за кокарду, трусы и сапоги, смелых спросить у Бухтиярихи не находилось.

         Кстати, об удобствах. Удобства на Черемошке были на улице. Зимой по узкой тропке несешься меж сугробов, дверь дощатую скрипучую откинешь, залетишь и пулей назад в тепло, а потому, сами понимаете, газет на Черемошке не читали. Это зимой, а летом…

       А летом, кто не убоится кобелей лютых, да заряда соли со щетиной или дроби мелкой из двухстволки, в место если прямой наводкой, то в аккурат пониже спины, кому на пачку дрожжей не жаль потратиться, ночью к этим самым удобствам зажиточного соседа и пачечку дрожжей в дырку от удобств бултых!

        А жара летом в Сибири почище, чем в Крыму и бурлит, плывет, благоухает море разливанное по грядкам соседским и унять стихию нет никакой возможности.

       Это если об удобствах, а если об обитателях Черемошки, то жили в общаге лесоперевалки люди, как мы говорили по большей части веселые и на выдумки гораздые. Разные люди в общаге жили, среди прочих, два чёрта молодых, ну точь-в-точь, как те двое из кинокартины «Неподдающиеся» и дедку ветхому, соседу своему, каких только пакостей не чинили. То «починят» ему соли в кастрюлю, кухня-то общая или галоши гвоздями к полу прибьют, всех пакостей не перечесть. И тут День Победы, двадцать лет никто не отмечал, забывать уж стали. А в 65-м, года через полтора, как Хруща с его кукурузой скинули, 9 мая выходным объявили и надел дедок кителёк свой молью траченный, а орденов и медалей на нем – места свободного нет, здесь-то совесть и пробило у бесов молодых – Ну, дед, если ты такой героический, дружба, мир на веки вечные! Богом, Матерью, книжкой трудовой клянемся – пакостить больше не будем!

– Ну, коли вы по-доброму, то и я к вам в чайник по нужде ходить не буду.

        А Бухтеяриха пережила, перемогла напасть ментовскую, следом другая и началось-то всё, как водиться, с пустяка. Приехали перед самым обедом сестра, да свояченица водчонкой подзатариться – дочь сестры, племянница стало быть, бухтеярихина замуж удумала, ну и открыли бутылочку на радостях, а следом соседушка-куманек Ванька Спиридонтьев приперся – Опохмели, Бухтеяровна!

– Иди, Спиридоша, вишь, не до тебя.

– Похмели, Богом Господом прошу.

– Иди, иди, не задерживай!

– Похмелить не хочешь, давай погадаю.

– Иди, Ванька, все равно не нальем.

– Дак, я ж за так, по дружбе.

– По дружбе!

– Знаем мы твою дружбу! – это уже сестра свой голос вставила.

– Таких друзей, за задницу и в музей! – свояченица добавила.

–  Да, сказал по дружбе!

– Черт с тобой гадай, все равно не отлипнешь, – решила за всех Бухтеяриха.

         Измызганные, истрепанные, засаленные до самой крайней крайности карты решали судьбу и лег бабам вот такой марьяж: Бухтеярихе – болезнь долгая, сестре дорога дальняя, а свояченице казенный дом.

         Взашей! Под матерщину отборную – в бога, душу, мать и всех святителей, кубарем в грязь полетел с крыльца гадатель-предсказатель и картишки поганые следом полетели …

А утром пропал голос у Бухтеярихи. Напрочь. Шипела как змея из-за прилавка. С сестрой тоже незадача вышла: муженек погнался за ней с поленом, убить намеренье было. В деревню дальнюю, к маме, убралась сестричка побои зализывать. А со свояченицей дело еще серьезней обернулось: из ОБХээСа пришли.

         Неделю держалась Бухтеяриха, а тут и Ванька Спиридонтьев сам к закрытию подошел, без слов на прилавок две рублевки мятых и мелочи восемьдесят семь копейки положил, взял бутылку и к выходу подался.

– Спиридонтьев, останься, – просипела Бухтеяриха, выставила на прилавок стакан, до краев налила, тарелку с салом нарезанным из-под прилавка достала, – Снимай, заклятье.

Выпил Иван, закусил, показал глазами – Лей еще.

Налила, без разговора.

Отдышался, взял стакан в руку, – Черт с вами, снимаю!

И правду, на следующий день заговорила Бухтеяриха, а там и зять за сестрой поехал на мотоцикле с коляской.

– А со свояченицей, извиняй, не могу, – смеялся Ванька, – ОБХСС, сама понимаешь.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (1 голосов, средний бал: 3,00 из 5)

Загрузка...