Асылбекулы Серик

%d1%81%d0%bd%d0%b8%d0%bc%d0%be%d0%baАсылбекулы Серик родился 18 сентября 1951 года в Кызылординской области. Закончил филологический факультет Казахского государственного педагогического института в 1973 году. Член Союза Писателей Казахстана, доктор филологических наук, профессор. С.Асылбекұлы - автор следующих художественных произведений: «Кешігіп қайтқан тырналар» (Алматы, издательство «Жалын»,1981), «Оттан да ыстық өмір» («Жалын», 1984), «Мұғалімдер күні» («Жалын», 1986), «Зимние каникулы» («Жалын», 1989), «Прощальный бал» («Балауса», 1993), «Сағыныш» («Рауан», 1994), «Ата жұртта» («Жазушы», 1996), «Түнгі қаланың әні» («Жазушы», 2005), сборника рассказов, повестей, пьес «Рәбиғаның махаббаты» («Нұрлыpress.kz», 2015) и сборника публицистических статьи «Қазақ мәдениеті – қазақ мемлекеттілігінің жүрегі», монографии «Қазақ повесі (Генезисі, эволюциясы, поэтикасы)», а так же Избранных произведений двухтомника (издательство«Фолиант», 2008) Т.Молдагалиев, А.Кекилбаев, С.Муратбеков, К.Найманбаев, Д.Исабеков, Р.Сейтметов, Е.Обаев, А.Сыгай, Н.Казыбеков, С.Ашимбаев, Б.Сарбалаев, Б.Ыбырайым, К.Мадибай, А.Бопежанова, К.Жиенбай, К.Ергобек, Р.Әбдигулов, и многие другие хорошо отзывались о творчестве писателя Серика Асылбекулы в разных СМИ страны за весь период его деятельности. А так же лауреаты Государственной премии СССР Анатолий Алексин («Комсомолская правда», N119, 1984), и Юрий Верченко(«Известия», N120, 1984) признали профессиональное мастерство С.Асылбекулы. Исследовательские труды С.Асылбекулы изданы в зарубежных научных изданиях (Россия, Украина, Монголия, Қыргызстан, Китай). Переводил с русского языка на казахский язык рассказа Л.Н.Толстого «Будда», рассказа Ги де Мопассан «Одиночество» , 1 раздел романа Ш.Айтматова «Жаңғырық» («Плаха»), некоторые произведения М.Пришвина, А.Гринн, А.Васильевича, В.Железникова, Г.Далидовича. С.Асылбекұлы - популярный драматург. Его пьесы «Любовь Рабиги», «Ночь прозрения» «Осенний романс» вызывают к совести, добру, любви к ближнему и долгое время находятся в репертуарах театров Казахстана.

Перевод рассказа "Бөтеннің тойы"

На чужом пиру

Отрывок

Култай, опираясь на локти, растянулся на самой макушке ковыльного холма, возвышающевося посреди раздольной равнины. Время от времени, вытянув шею, юноша внимательно оглядывает рассыпавшуюся по степи отару. Часть овец уже ушла далеко до самой возвышенности Коспактюбе, туда, где темнеют ее верблюжьи очертания. Правда, неудержимо стремительные  с утра овцы, утолив первый голод сочной, не тронутой копытами травой, теперь уже не двигались, а жадно паслись на одном месте. «Пусть себе пасутся...» – Култай не спешил заворачивать отару. У подножья холма пощипывал траву гнедой мерин под седлом. Судя по тому, что хозяин даже не спутал коню ноги, нрав у него должно быть смирный и покорный. С восходом солнца гнедой не успевал отмахиваться от донимавших его серых большеголовых слепней величиной с добрых жуков. Позднее утро. Рябоватое июльское солнце, поднявшись над землей, повисло над гребнями белесых барханов и наполнило сонным теплом эти безлюдные пески. Вдали у кромки горизонта, как пенка добротного катыка, подрагивало легкое марево. Там и сям торчали редкие кусты саксаула. Среди выжженной суховеем и зноем травы ярко зеленел единственный куст тамариска. На его веточке уже давно сидела крохотная синичка, видимо, свившая гнездышко в густой тени. Издалека, со стороны железнодорожного разъезда, донесся лязг вздрогнувшего тяжелого грузового состава. Култай, с непонятной ему самому грустью, захлопнул толстую книгу с истертой обложкой.  Перестук тяжелого состава стал постепенно слабеть и гаснуть. Вскоре за горизонтом исчез и сам поезд, оставив после себя лишь облачко дыма, лохматое, как клок овечьей шерсти. Култай ощутил себя совсем одиноким. Он привык провожать взглядом идущие мимо поезда. И этот удаляющийся состав тоже пронзил его сердце щемящей грустью. В школьные годы Култай всегда с нетерпением ждал того момента, когда надо было возвращаться из надоевшего интерната в далекий чабанский аул. Особенно с приближением летних каникул сон покидал его, он тосковал по простору, усеянному весенними цветами, торопил минуты и худел прямо на глазах. Стоило ему вспомнить темные юрты, дремлющие под лунным небом, кисловатый запах овечьего пота и залежалого навоза, которым надолго наполнялся воздух после самого легкого дуновения со стороны отары, с хрустом и чмоканьем жующей свою жвачку, как мальчишеское сердце начинало бешено колотиться, словно ему становилось тесно в груди. И потом, уже после возвращения в аул, в Култае долго не гас этот огонь ожидания, и он ходил как в полусне, не в силах поверить в наступление этих счастливых и пьянящих дней. На следующий же день после возвращения Култай нахлобучивал до самых ушей старую измятую киргизскую шапку отца и уходил с отарой. Только за одно это уже мальчик был несказанно благодарен своей судьбе. Удивительно, но в ту пору Култай  совершенно не ведал чувства одиночества или тоски, как это происходит теперь. Глазастый, смуглый мальчонка всегда умел найти себя в безлюдной степи какую-нибудь забаву. Особенно любил он, завернув немного в сторону отару, ходить вдоль железнодорожного полотна, вытянувшегося по просторной степи, сияя рельсами, как двумя туго натянутыми струнами домбры. «Наверное, нет в мире людей богаче пассажиров. Небось, и едят самые лучшие блюда, и курят самый лучший табак, – думал мальчик, с любопытством разглядывая щедро рассыпанные по обочине яркие консервные банки, блестящие коробки из-под конфет и сигарет. – Иначе откуда бы взяться у них таким чудесным вещам». Жалко было выбрасывать эти разноцветные коробки, и Култай подолгу разгядывал их со всех сторон. Тщательно изучал он каждую надпись. Болгария, Венгрия... а на банках даже встречалось название далекой и сказочной страны Индии, где царит вечное лето. «Удивително, как они сумели собрать вещи со всего света. Точно, в поездках ездят самые богатые и щедрые люди». Откуда было степному мальчонке знать о всемогуществе экспорта и импорта... Чего только он здесь не находил. Даже деньги один раз нашел. Шел он как-то по обочине, и вдруг увидел красневшую под кустиком десятирублевку. Вначале мальчик не поверил своим глазам. Такой необычной находки у него ни разу прежде не случалось. В тот день Култай еле дождался вечера. И пригнав отару в аул, радуясь так, словно обнаружил кусок золота с лошадиную голову, торжественно вручил матери свою необычную находку. Гордость так и распирала его. – Душа моя, что же это? – ничего не поняла сначала мать. – Где же взял ты ее? – Нашел! Прямо около железной дороги, – выпалил Култай, не в силах скрыть своей радости. Матери это не понравилось. – Ах, негодник! Что ты там потерял на рельсах? А если паровоз тебя задавит? – В это время, согнав овец в кучу, вошел в юрту и отец. Мать тут же обратилась к нему. – Погляди, отец, на этого негодника. Оказывается, он по железной дороге шляется. А если случится, как в прошлом году с сыном Ермахана... – Ладно, не причитай..., – и без того суровое лицо отца совсем потемнело. – Нет  божьего платочка на твой роточек... Хотя нашелся заступник, буйная радость и возбуждение Култая угасли, как пламя, залитое водой. Как бы там ни было, затих мальчонка затаив в душе еще одну грустинку. Несмотря на запрет матери, Култай и после этого не переставал бродить по обочине железной дороги. Провожать проходящие мимо поезда теперь стало для него привычкой. Самыми счастливыми людьми в мире казались ему железнодорожные пассажиры. «Эх, сесть бы на один из них и проехать по всему белому свету», – мечтал мальчишка, глядя вслед зеленым вагонам, растворявшимся за линией горизонта. Сейчас Култаю двадцать с лишным  лет. Но тяга его к поездам не уменшилась. Правда, с тех пор ему приходилось и на поезде несколько раз ездить. Но не дальше областного центра. И то в пятом классе разболелись уши, местные врачи не смогли установить причины, и отец возил его на лечение. Из-за того, что время лечения просрочили, левое ухо и теперь слышит плохо. По словам врача, оно было простужено еще в младенчестве. Областная больница лечила Култая долго. В тот год ему пришлось остаться в том же классе. Осенью, когда он пришел в школу, ребята уже досконально знали всю историю болезни его уха. Не выдержав унизительного прозвища «глухой», Култай в осеннюю стужу за одну ночь сбежал в свой аул, расположенный в сорока километрах от совхозного центра. По дороге он плакал навзрыд. В тот раз его на машине догнали воспитатели интерната и вернули с полпути. Но, сводя постоянно на нет труды воспитателей, Култай стал все чаще сбегать по ночам. Не слушался ни выговоров, ни уговоров, лишь молчал, насупясь. К тому же, если другие дети с каждым годом привыкали к интернату, сроднились с ним, Култай, чем старше он становился, тем сильнее тосковал по степи, по родителям, и тоска эта превратилась во внутреннее бунтарство, неподвластное никакой силе. В конце концов с этим смирились и воспитатели, и родители. В тринадцать лет Култай покинул школу, бросил учебу, оставил шумную поселковую жизнь и ушел с чабанским аулом в степь... Позже из-за этого уха его не взяли в армию. Мечта о путешествии на поезде вокруг света на этом вроде и кончилась. После пятого класса он ни разу и в областной центр не ездил. Конечно, можно было бы съездить в гости. Там живет старший брат Култая. Давно уже семьей обзавелся. У него жена, трое детей. Сам работает механиком в автопарке. Но и к нему Култаю как-то не удается съездить. Да и брат хорош. Мешками увозит мясо, когда забивают на зиму лошадей, которых растит Култай, а ни разу не догадался пригласить его в гости. Вообще, если не считать, что единокровные, оба они разные и по характеру, и по обличью. Один – шустрый, умеющий приспособиться к течению времени, другой – чистый, как вода, сбежавшая из русла весной и отделившаяся от реки в озерце. Старший брат щуплый, уши просвечиваются, и рыжий, младший – кряжистый и угловатый, как саксаул в песках, и смуглый. И младший братишка Култая, кончающий нынче десятилетку, тоже рыжий, похож на старшего брата. Он такой же шустренький, даже Култая, который старше его нас шесть лет, поучает. «Он тоже, пожалуй, здесь не задержится, – с огорчением подумал Култай. – Говорит же: «Поступлю учиться, а не смогу, на завод пойду. Что здесь делать, тишь да глушь... и ничего больше. Култай, как ты до сих пор здесь не свихнулся?».  Да, он здесь никогда не останется, – Култай в душе разозлился на обоих братьев. – Ну, не останется, так скатертью дорожка, пусть убираются...». Из родственников он теплей, чем к другим, относится к сестренке, живет она в совхозе, замужем. Култай часто навещает ее. Что ни говори, а надоедает порой однообразный чабанский быть. Молодое трепетное сердце иногда мечется, тоскуя по друзьям и подругам, с которыми рос когда-то, по веселым и радостным вечерам, уютному и теплому дому, а самое главное, по доброму отношению людей. В таких случаях он отправляется на гнедом из зимовья в центр совхоза. Тридцать-сорок километров дл резвого коня не бог весь какая даль: выедет пораньше и уже до полудня на гнедого лают поселковые собаки. По приезде немедленно ставится чай и начинается долгая беседа с восклицаниями и расспросами до самого вечера. Вечером же Култай приводит себя в порядок и переодевается. По настоянию сестры снимаются и валенки, и на неуклюжие ноги Култая натягиваются легкие хромовые ботинки. Из своего остается только пышный лисий малахай на голове. Против малахая не возражает  и сестра. К восьми часам Култай, нарядный и счастливый, отправляется в клуб. В клубе довольно холодно, поэтому и посетители редки: в основном школьники, взрослых раз, два и обчелся. В заднем ряду, рассыпавшись, как волосы на висках у плешивого, сидят пять-шесть парней и две-три девушки. Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (3 голосов, средний бал: 5,00 из 5)
Загрузка...