Анна Баскын

Anna

Здравствуйте! Меня зовут Анна. Мне 28 лет. По образованию – журналист. Творчеством занимаюсь около 10 лет. Пишу прозу: повести, рассказы, сказки для детей. Главным вдохновителем последних лет является мой сын, который выворачивает скучные вещи на яркую изнанку и задаёт нужные волшебные вопросы.


Воспоминания Клауса Клевелуса

Воспоминания – единственный рай,

из которого нас никто не может выгнать.

Рихтер.

Глава 1.

Когда мне было два года, мы играли в игру. Помнишь? Ты ложился на спину, поднимал меня над головой, раскручивал и говорил: «Самолет, самолет, самолет упал». И бросал на кровать, я смеялся. Нам было весело. Наш самолет падал тысячу раз. Мы не умирали. Я знаю, ты не умер, потому что мы с тобой – птицы.  Птицы летают лучше, чем самолеты. Они не падают. Я не закрываю окно в моей комнате, сижу и жду тебя. Мама, конечно, злится, потому что зимой дует холодный ветер, и один раз я сильно простудился. А ты не забыл, что через семь дней мне исполнится семь лет? Осенью ты должен отвести меня в школу. Птиц пролетает много. Наверное, ты немного заблудился. У тебя синие-синие глаза, папа.

– Это от того, что я часто летаю в небе.

– Небо голубое.

– Это сегодня, когда смотришь на него снизу. А там, высоко, когда паришь, оно синее-синее и глубокое.

– Как море?

– Как вечность, мой птенчик.

В тускло освещенной библиотеке, мальчик в пижаме, свесив ноги в раскрытое окно, щелкунчиком колет орехи. Как механическая кукла, он смыкает и размыкает белоснежные челюсти, всматриваясь в темное небо. Орехи сыплются из переполненной чашки на землю – настоящее пиршество для утренних птиц.

Рыжеволосая женщина вздрогнула за дверью: колющий звук мурашками процарапал по коже. Она снова вернулась в седьмое марта прошлого года, когда сообщила сыну, что папа погиб. Клаус не заплакал, не закричал. Без единого слова сел колоть орехи. Он не ел их, а высыпал в саду, пристально всматриваясь во всех птиц, что растаскивали его ореховые кучи. Неделя орехов, хруста и безмолвия тянулась вечно, так глубоко было отчаяние Марии и бессилие, подобные глухому страшному лабиринту – одиночество и стены, стены, стены.

В следующее воскресенье после трагедии, Клаус убрал щелкунчика в ящик стола и заговорил. Не с матерью, а с отцом, который никогда не вернется. Выдумки это или воспоминания, но реальный мир для шестилетнего ребенка остался за пределами кабинета отца, в котором он просиживает целыми днями, уткнувшись в книгу, или глядя в окно.

Очнувшись от раздумий, женщина неловко ступила и пролила какао, ошпарив пальцы. Закусив от боли губу, она опустила поднос на пол, на мгновенье закрыла глаза, собралась и с улыбкой зашла в комнату:

– Клаус, дорогой, я принесла какао!

Марии показалось, что она с головой нырнула в прорубь. Холод и тоска в полутемном кабинете-библиотеке, так не сочетаются с хрупкой фигуркой ребенка, который давно должен утопать в уютной постели в обнимку с плюшевым зайцем.

– Я закрою окно, ты заледенел! И эти орехи. Милый, думаю, хватит. Остановись, – она положила ладонь на руку сына.

Грохот пронзил затвердевшую тишину комнаты – орехокол упал на паркет.

– Я подниму, – заторопилась мать.

– Треснул.

– Покажи.

Мальчик резко отодвинул руку.

– Сердце раскололось.

– Ну, сердце для щелкунчика не так важно, как зубы. Зубы все целы, посмотри.

– Как он будет жить без сердца?

– Клаус, но он не живет, он колет орехи. Это его работа. Без сердца. Зубами. Он деревянный, – медленно расставляя слова, произнесла женщина.

– У дерева есть сердце. Деревья поют, я слышал. А петь точно нельзя без сердца.

Мария покрылась мурашками от взгляда сына. Взгляд отца – маленькая, осиротевшая копия Александра.

– Да, петь без сердца, конечно, нельзя. Закутайся в плед, я закрою окно, – тихо сказала она.  

Мальчик неохотно слез с подоконника и забрался под плед на кожаном диване. Подобрал под себя ноги, точь-в-точь воробышек на веточке. Мария принялась разжигать камин, чтобы прогнать этот угнетающий холод и мрак.

– Где какао?

– Здесь. Три чашки. Как всегда.

Мальчик макнул пальцем в лужицу на подносе.

– Ты пролила его какао!

– Это мое какао. Папино в другой, вот, с плёночкой, – она поспешно показала чашку сыну.

Клаус облизнул палец.

– Поставь. Он выпьет позже. Папа не любит горячее.

В окно бились голые ветки сливового дерева. Капли дождя узкими змейками стекали по черепичной крыше. Море разбивало галечный пляж на миллионы брызг, оставляя на нем мусор, ракушки и тайные узоры на камнях. Звезды утонули в мутной пелене облаков, бросив на одиночество два неспящих сердца – матери и сына, склонивших друг к другу головы, в эту сиротливую безлунную ночь.  Под разгорающийся камин, Мария запела: «If you go away, if you go away, if you go away». Мальчик, убаюканный непогодой и низким голосом матери, задремал на ее коленях. Она покачивала ими, баюкая его, как младенца. Постепенно перестала петь, глядя на пляски теней на стене.  

-Каааарррр, каааааррррр – рваный голос ворона сотряс безмолвие дома.

Резко подняв голову, Клаус вскочил с дивана. Оглянулся, как будто в поисках чего-то. Окно! И, похожий на неуклюжую марионетку, в кривом танце, допрыгнул до него, распахнул и тут же оказался под струей холодного дождя. Испуганная внезапностью происходящего женщина вскрикнула, слишком громко и странно.

– Все хорошо, все хорошо, – скороговоркой пролепетала она и выпрыгнула к сыну, чтобы убрать от хлопающих створок.

Клаус упал на пол, когда Мария толкнула его и захлопнула окно. И тотчас всё стихло, точно опустили крышку испорченной музыкальной шкатулки. Минутная пауза. Буря не смолкла! Буря влетела в мальчонку! И резкими движениями, он, подобно драматическому актеру на сцене, развернулся перед зрителями в образе страшной птицы. Как крыльями, взмахнул руками, очертил круг головой, безумным стариковским взглядом пробежал по комнате. Бледная мать закрыла рот руками, сдерживая отчаянный крик. Клаус заговорил, но скорее не как актер, а как помешанный. Без притворства, тихо и медленно, но глаза его, огромные и влажные метались по комнате, точно по запертой клетке.

– Никто не верит, что папа вернётся. Когда я понял это, то перестал разговаривать с людьми. Мои друзья играют в игрушки, а я больше не умею играть. Папа пишет книги для детей. Все его любят, но я сильнее всех. Он всегда говорил, что у нас с ним одна душа на двоих. Я не очень понимаю, что это значит, наверное, то, что мы всегда будем вместе. Я умею читать, но люблю, когда мне читает папа, особенно «Мцыри». Я тогда плачу. И папа плачет. А мама не плачет, никогда, совсем. Но иногда поплакать ведь хорошо, правда? И не верит. Она не поверила, когда я рассказал ей про то, что точно знаю – папа прилетит к нам. Он птица. Он не разбился на том чертовом самолете! Ведь они не нашли его. Ну и пусть! Слышишь, мама? Я сам полечу искать его в небе! Небо такое синее-синее, как его глаза.

Женщина опустилась на пол, сжав пальцами лицо.

Мальчик, не взглянув на мать, равнодушно вышел из комнаты.

В черном бархатном небе заплакали мотыльки, зная, что это их последняя ночь на земле.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (17 голосов, средний бал: 3,82 из 5)

Загрузка...