Андрей Белозёров

Андрей БелозеровБелозёров Андрей Борисович — прозаик, родился в 1966 г. в г. Бендеры Молдавской ССР. Окончил Высшие литературные курсы при Литературном институте им. А.М. Горького. Рассказы и повести о Приднестровской войне 1992 года публиковались в периодических изданиях: «Дружба народов», «Кодры. Молдова литературная», «Литературная Россия», «Наш современник», «Новый журнал» (Нью-Йорк) и др. Живу в Бендерах, Приднестровье/Молдова.

ANDREY BELOZEROV (04/12/1966, Bendery, Moldova) — prosaist. What is left in our memory from the “pre-Dnestr war” in which heated meetings were alternating with battles looking — if seen from aside — like bright shows? As Alexander Tkachenco has once fold in his poem: real life sometimes looks like tactical exercise — they are fighting in jest but are dying in earnest. Andrey BELOZEROV. My Aurel. A long short story. Read here.


Повесть "Мой Аурел"

отрывок

Ты был мой первый. И единственный — в этой войне, Аурел. Я тебя породил в воззрении сепаратистском, интеллигентском (как и ты, приверженец целостности конституционной, — меня), и я не выдержал испытания; низко пал в глазах казачков, которые верховодили нами, и теперь вот оттаскивают тело изрешеченное, стучат прикладами по костяшкам пальцев, чтобы я ослабил хватку; а я вперяюсь в твои глаза наперекор явному — оно-то однозначно... Я и автомат готов был изничтожить, как мальчуган деревянную штуковину; будто и не им я выбил тебя из круговерти городских окрестностей, вздыбленных потом и гневом, — тебя, мой друг, мой брат, моя роза и крест, откровение мое и мое же искупление.

Железяка, курва, ничтожество! Полагался один на пятерых. Плавился в обожженных порохом ладонях. Им крошил, раздирая пейзажи окрестные, гасил волю взбешенную — под натиском плевков огненных… Казачки еще говорили, что умолял тебя встать, забрать этот взгляд, исполненный неба степного, тянул за грудки, вырывая пуговки блестящие со звездами (не успели кутюрье обшить нас по обе стороны), обещал, что никогда-никогда брат не поднимет руку на брата, такого же горемыку, поддетого на пропаганды крюк. Ты хотел очистить землю от нелюдей, кроящих ее. Я же искал отстоять почву под ногами, защитить право выстрадать в мир ассоциацию… Я — не политик, не враг, не чужак, а гражданин государства самопровозглашенного…

Я знаю твою семью. Мать — с загоревшим до неутомимости лицом: труд в три погибели на солнцепеке, чтобы стар и мал имели фрукты-овощи на столе… и вот сейчас: ее первенец — мой! (Немногим младше я тебя, Аурел, но нынче в старшие гожусь — властью оружия вверенного!) Ты целовал ей руки; она благословляла; ты обещал, молдаванин, уверовав в патетику той, прошлой войны: Жди меня и я вернусь… Но возвращения не будет. Была жизнь; я ее отнял из железяки «калашникова»! Тень твоя, пряма и строга, как тень отца Гамлета, надвигается, требует. Президентов же, завязших по бункерам в кумаре алкоголическом, не винит. Да и кто б признался: «Я — убил»? А ведь каждая смерть на войне — акт, инспирированный государством…

Сестры… Сколько нужно мгновений, чтобы известие домчалось в Кишинев? Шестьдесят километров от этого места. Там мирная жизнь чванливая, а здесь… стонущие дома и деревья, асфальт вспоротый; и взрывы, раскаты — как на горках американских… У министерства обороны вывешивают списки; газеты вечерние напечатают имена. Сестры поклянутся отомстить. Поедут в переулки, усыпанные гильзами патронов; явятся с фруктами — шприцом в каждое яблоко — на рынок: наслаждайтесь, сепаратисты, дарами земли!.. Не поедут. Восемнадцать и двадцать два им: женихи заждались; но под венец отменяется в этом году. Это по моей вине в доме, благоухающем гвоздикой, в доме тружеников молдавских — горе! Нет прощения! Глава семейства, вмиг постаревший отец твой, до конца дней грозить будет в пустоту перед глазами; искать будет меня, — молить, чтобы не стрелял… А я вот он — своевольный: пластаюсь, трясу тебя, вопию, чтобы ты, олень-принц, обратил иначе взор: изрек свою правду, — но принял и мою

В переводе с молдавского — Золотой — тебе имя. Только возник ты на перекрестке задымленном в ватаге своих с автоматами, я понял — Аурел; и не просто Аурел, каких тысячи по Молдове, а единственный, тот самый, грудь к груди, с которым не расстаюсь!.. И выстрелил; рожок и ухлопал, не убоявшись промаха, ведь казачки же засмеют… чтобы ты, Аурел, не достался никому!.. Не успел усомниться: хорошо ли, что мой? У него же сын и жена, мать и отец, и сестры, и собака, и кролики, которым он носит траву с холма виноградного… Держал палец на спусковом, гадая, насколько всерьез; водил прицелом, как и учили казачки, верховодившие нами, ополченцами со вскипающими — при каждом всплеске трескучем — взорами… Мы ждали. Вы наступали. Все готовы стрелять — дураков нет подставляться. И вот, словно в игре, — я и не понял, что и как, — а ты уже мой! Содеялось! Установлено и зафиксировано всеми прочими и казачками. Убит!

Казачки в сторону Днестра оттеснили ваших; ты же остался — лежишь, уклонившись ответственности: распахнутые руки, ноги, загребающие… жалкость животная… и в глазах — пунктир Плоскости, в которую нас задвинули.

В высоких штабах, как в сообщающихся сосудах, они все просчитали за нас. И про себя решили — сообщались: дружили семьями. Полярные. А мы думали война за дело правое. Казачки, на трели слетевшиеся геополитические, подсвистывали нашим; твоим же — грезилось (под Полярных дуду), что вгоняют обратно в «совок». Расчертили в Плоскости квадраты черно-белые, и мы рады обману (велика сила коллектива!) лишь бы не слоняться в себе — с веерным отключением электричества и воды циркуляции; а потом с паводками, затопляющими села-города (с плотиной опыты, не только с душами)... Мы хотели перемен и движения, потоков, какие являет Днестр… О, если бы мы не стреляли, рванулись бы в объятья, не думая о территории дележе; и, возложив руки на плечи, как на гравюрах гайдуки вольные, повел бы я тебя в свой дом, потом — в твое гнездо, севернее Кишинева... Испугался: не выдюжим «не стрелять!». (Если я не буду, ты — будешь!) Не доверился!.. Меня же приучили казачки; и Полярные; им было все равно, кого я буду убивать — главное, убивать!.. О, если бы мы иначе сошлись: берег правый и берег левый! вместе — по Днестру и к морю! Море — это свобода, ворота в мир…

Твой дом на пригорке под высокой, что шапка у чабана, кровлей. Увитые виноградом холмы, серебристая лента дороги железной вьется между ними, роща буковая, ручей и запруды, корыто в стволе дерева упавшего… Помню, как ты, Аурел, в соломенной шляпе и рубахе вышитой являешься с утра под окно (из праздных городов слетались русские к бабушкам и дедушкам: агрономам-инженерам-бухгалтерам, село поднимавшим). Смотришь ты долго большими, как у оленя, глазами: не знаешь языка; а бабушка улыбается: «Вставай, твой Аурел пришел!» И мы дни напролет, мой Аурел, пропадали в роще и на лугу, где в ручьях звонких плескались рыбки… понимали друг друга… Помню тебя с ранцем (ты пошел в школу раньше меня): «Азбука», карандаши в пенале, палочки; ты был горд, перестал являться под окно. (Открывая завесу будущего, скажу: улица, по которой бежал ты с ранцем от меня, называется теперь твоим, национального героя, именем.)

Я отыграюсь, Аурел, через эпоху.

Студент вуза столичного, калымящий фотосъемкой на свадьбах, я прибуду до начала празднества. Твои дяди-тети, как пастырю поведают о тебе. Ты вернулся с войны Афганской (ни один моджахед не позарился на моего!) с гонором, с ощеренностью смыслов. И впрямь, делая распоряжения, ты высказывался нешуточно, поглядывая косо на меня, что виноваты в положении тягостном народа чужаки. В шатре обрядовом я, чужак, буду снимать брачующихся: лебедь-невесту и тебя, жениха надменного, в котором готовность на некое уже бросается в глаза (ты баюкал смерть геройскую в груди, как плод косточку), а также буду строить в пары и трио всех твоих, требующих пьяненько: «Уну кадру, маэстро!.. Уну кадру!..» А на другой день с сумкой гостинцев за плечом и канистрой вина я двину в город по автостраде. Сдам фотоаппарат и засвеченные негативы бригадиру, сказав, что случайно запорол халтуру. И это будет дарственный цветок всей той высокомерности из глубин, что ты воззвал в мир. А может, и не виноват я; уж не припомню при каких обстоятельствах проявленное обошло твою свадьбу. Твой крест, Аурел, моя роза!

…Перед войной еду в этих краях. Поезд медленно скользит меж холмов, так что из головы состава виден хвост, будто змей царя Сераписа замыкает кольцо времен. Твои, Аурел, отец и сын встречают вагоны. В числе других сельчан тянут к окну ведро с черешней. Пассажиры ссыпают плоды, бросают деньги. Когда же поезд набирает скорость, Аурел-младший бежит вдогонку, раскинув руки, как для объятий. Запечатлеваю на пленку — для коллекции. Бегущий мальчик, напористый, глаза большие, как у оленя… Вот и ты в объятиях моих — как он бежал и глядел!..

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (7 голосов, средний бал: 5,00 из 5)

Загрузка...