Ангелина Злобина

AZПо образованию я художник, по профессии дизайнер, долгое время моя работа была связана с компьютерной графикой и кино. Прозу пишу столько, сколько себя помню. Сначала это были дневниковые записи, зарисовки, миниатюры. Потом — рассказы и повести. Впечатления, оформленные в слова, всегда для меня значили больше, чем, например, фотография. Фотографировать я тоже очень люблю, но для меня именно текст всегда создаёт (или возвращает) ощущение момента, и позволяет увидеть и почувствовать — цвета, свет, звуки и чувства.

I am an artist by education, a designer by profession, and my work has been related to computer graphics and films for a long time.  As far as I can remember myself I was always writing prose. At  first  there were diaries, sketches, miniatures. Then followed stories and novels.  Impressions compressed in a word have always meant much more for me than a picture. I also love photography, but it is the text, not a photo, that creates the acute feeling of a moment and lets you to see and feel everything – colours, light, sounds etc.


Повесть «Странная моя птица»

отрывок

Чёрная смородина с тихим стуком посыпалась в дуршлаг. Соня перемешала ягоды под струёй холодной воды, встряхнула, осторожно придерживая ладонью, пересыпала в глубокую тарелку и поставила на стол. Закипал чайник, на оконном стекле от пара вытягивалось длинное матовое пятно. Из-за дождя на улице стемнело раньше, чем обычно. Возле крыльца журчала и плескалась вода, стекающая по желобу с угла крыши. Соня включила свет на веранде, достала из шкафа две чашки — белую, без рисунка, и тёмно-синюю с золотистым орнаментом. Заварив чай, она забрала из комнаты пакет с пряжей и устроилась в низком кресле в углу веранды. Антонина Николаевна сидела у стола, медленно тасовала карты и наблюдала, как по мокро блестящим ягодам ползет зелёная садовая мошка, пробираясь в тень маленького смородинового листа, прилипшего к краю тарелки. Сняв листок, старуха растерла его в пальцах, поднесла к лицу, вдохнула. — Я уже забыла этот запах. Она отложила карты и подвинула поближе чашку с чаем. Соня сматывала пряжу в клубок, время от времени вытягивая из шуршащего пакета серую шелковистую нить. Один раз она мельком взглянула на Актрису и тайком улыбнулась, заметив, как та заинтересованно копается в тарелке со смородиной, выбирая ягоды покрупнее. — Антонина Николаевна, – спросила девушка, — а вы загадываете желание, когда раскладываете пасьянс? — Да что вы, дорогая моя, какие желания, — Актриса поставила чашку на блюдце и сделала едва заметный жест, шевельнув только кончиками пальцев, — ничего не загадываю. Когда всё сойдётся, я, пожалуй, забуду, что загадала. Я никогда не помню, положила ли сахар в чай, а вы говорите «желания»… — Память странно устроена, —  продолжила она, – когда мне было лет пять или меньше — ещё жива была моя матушка – к нам в усадьбу приходили деревенские дети. Мама учила их читать, считать, иногда разучивала с ними стихи.  Я тогда всё легко запоминала — и до сих пор помню! — и те стихи,  и детские лица, и голоса. Помню, как мы сидели на поляне в саду: мама в плетёном кресле, я рядом, на турецкой подушке с кисточкой, а дети на траве, полукругом. Один мальчишка — рыжий, в серой рубахе — сидел чуть в стороне от всех. Я наблюдала за ним, он скучал, всё смотрел по сторонам, мял картуз в руках. Потом насторожился, замер…и вдруг метнулся в траву — быстро, как кошка — упал и накрыл что-то ладонями. Он принёс мне в своём картузе пойманную бабочку – оранжевую с чёрным узором. Я взяла её, немного подержала и отпустила. У меня на руках осталась пыльца с её крылышек — оранжевая и чёрная. Вот это я помню хорошо. Антонина Николаевна нашла в тарелке с ягодами ещё один листик, рассмотрела его и положила возле чайного блюдца. — Знаете, Сонечка, я очень скучала по нашей усадьбе, когда уехала отсюда. Не сразу, нет. Сначала я была слишком счастлива: всё сбывалось! Я стала свободной, поступила на сцену, бралась за любые роли... Играла, конечно, плохо, но ничего не боялась — во мне было столько сил, решимости, уверенности! И ещё — я была влюблена и знала, что я любима. Ведь это всё меняет, правда? Думаешь, что так будет всегда, или нет, вовсе ничего не думаешь, просто чувствуешь, как  невидимые крылья обнимают тебя, а весь мир только иллюстрация к твоему роману. И всё, что происходит, имеет смысл, во всём можно разглядеть тайные знаки. Но потом,  когда связь исчезает — как странно всё распадается, как отчуждены все люди, предметы и звуки, как отдельны, как равнодушны! Весной до меня стали доходить слухи о том, что Борис снова бывает у Потехиной. Я делала вид, что не верю, а сама мучилась подозрениями, наблюдала за ним, пытаясь разглядеть какие-то доказательства измены. Доказательства, разумеется, находились. Ревность очень похожа на отвращение: она тоже сделана из страха и брезгливости. Да-да, именно отвращение –  к плохо сыгранным отговоркам, к бегающему взгляду, к торопливым оправданиям, а ещё — к себе самой,  к своему голосу, отражению в зеркале. Я подурнела, в глазах появилось что-то настороженное, опасное. К тому же я была беременна, и одна только мысль о том, что он может уйти…  Впрочем, всё это так обыкновенно, что скучно рассказывать. Я то молчала целыми днями, то плакала,  то устраивала сцены, умоляя его не оставлять меня, но от всего этого становилось только хуже. Часто, попадая в пошлый сюжет, мы и сами часто становимся пошлыми. Вы не замечали? — Да-да, именно так. — Соня отложила пряжу, встала, раскрыла дверь и вышла на крыльцо. Дождь перестал, дневная духота отступила. Сквозь тёмную листву светились окна административного корпуса: два внизу, в кабинете Виктора Захаровича и одно — на втором этаже, в комнате Инны Марковны. «Всё обман» — вспомнила Соня, и снова возникло то же странное, глухое раздражение, как и сегодня днём, во время разговора за обедом. — Всё обман, — повторила она шёпотом и протянула ладонь под капель, падающую с козырька над входом. — О чём вы, я не слышу. — Ни о чём, так… И что же было дальше? — спросила Соня и обернулась. Актриса, чуть склонив набок голову, задумчиво смотрела куда-то в сторону, руки спокойно лежали на подлокотниках кресла. Услышав вопрос, она пожала плечами и сделала неопределённый жест. — Дальше? Ничего особенного, Борис меня бросил. Через неделю после Рождества уехал с Потехиной на гастроли в Ярославль, не сказав мне ни слова, вот и всё. Со мною тогда что-то сделалось — сама себя не узнавала. Я, наверное, поехала бы вслед за ним, если бы не ребёнок. Соня подошла к столу, налила себе чаю и села на подлокотник кресла. — А кто у вас родился? Старуха нахмурилась, будто припоминала что-то другое, не имеющее отношения к разговору, но вдруг встрепенулась и ответила: — Мальчик. Разве я не сказала? Он умер от скарлатины… Двух месяцев не прожил. Ко мне тогда приходили актрисы из нашего театра. Старуха Волоцкая была, Алла Каримова — инженю, тёмненькая такая, с испуганным личиком; сестры Протасовы —тихие, набожные, ещё кто-то... забыла. Они все обступали меня, обнимали, просили что-то сказать, велели плакать, плакали сами...  А я всматривалась в их лица и ждала какого-то объяснения — почему, почему это происходит именно со мной, да и правда ли всё это? Его лицо, тень от белого кружева, приоткрытые обветренные губы – у маленького был жар до последней минуты, и пальцы – крошечные, с синеватыми лунками ноготков  – мизинчик отогнут вот так... Я молчала, не плакала. Тлело что-то в груди, дышать было больно. Все думали, что я помешалась...

Соня украдкой взглянула на Актрису, опасаясь увидеть в её мимике или движениях нечто настораживающее, из-за чего следовало бы перевести разговор на другую тему, или принести лекарство, но та выглядела очень спокойной, голос звучал ровно, жесты, как всегда, были сдержанными и точными. —  А что же Борис? Он разве, не заходил к вам, не пытался вас поддержать? —  Ну отчего же, – возразила Актриса, – он бывал у меня... Но я чувствовала, как он отдалился, как ему тесно и неловко со мной, как его уносит от меня всё дальше, и уже ничего нельзя сделать – ни догнать, ни заставить вернуться. Однажды я сказала, что мне тяжело его видеть и чтобы он больше не приходил. Иногда, знаете ли,  безвольному человеку не хватает одного слова, чтобы принять решение. Он ушёл. Та весна была поздней. В середине апреля на кладбище ещё лежал снег, между могилами гуляли грачи, пахло сырым деревом, холодной, ещё не оттаявшей землёй. Я вернулась домой, прошла в комнату, села у зеркала. Долго пыталась снять намокшую перчатку, и вдруг подумала: это же так просто — перестать быть, не чувствовать больше ничего, отдохнуть! Почему это раньше не пришло мне в голову? Быстро, чтобы не передумать, я выдвинула ящик туалетного столика,  выкатились склянки с лекарствами, флаконы.  Мешала коробка с гримом, я выставила её наверх, подняла вуаль и стала шарить рукой у дальней стенки ящика. Стеклянная крышка пузырька с морфием оказалась надколотой. Я прижала к губам порезанный палец, подняла глаза, и только тогда увидела себя в зеркале: заплаканные глаза, чёрное кружево, и рука – худая, белая… Всё это уже было. Я вспомнила: моя комната в отцовском доме, открытое настежь окно, и я перед зеркалом примеряю чёрную вуаль. Вот эту самую. Кажется, я тогда играла какую-то роль. Какую? Не помню… В то лето я убежала из дому. Полтора года прошло. Я долго смотрела на своё отражение, то наклонялась и вглядывалась в самые зрачки, то отстранялась, трогала ладонями лицо. Потом сняла шляпу, убрала волосы, раскрыла коробку с гримом, взяла жжёную пробку, подвела глаза… Соня опустила на колени клубок и с сомнением посмотрела на Антонину Николаевну. — Вы подвели глаза? Актриса вздохнула, развела руками, затем снова сцепила пальцы в замок и отвернулась к окну. В профиль она была похожа на странную тёмную птицу. Шаль спадала с плеча и касалась углом пола, как опущенное крыло.

Антонина Николаевна долго молчала, перебирала в руках краешек маленького платка, смотрела на мокрое окно и едва заметно кивала головой, не то соглашаясь с чем-то, не то прислушиваясь к слышной только ей одной музыке. Соня задумавшись, смотрела на длинную царапину на деревянном подлокотнике кресла. Мысли расплывались, как облака после дождя. Вспомнилась увиденная в городе театральная афиша, красная кирпичная стена старинного дома, сырой запах георгинов из палисадника и, совсем уже непонятно почему, вдруг захотелось заплакать, и чтобы медленно гладили  по волосам и говорили – ничего, ничего, всё будет хорошо, всё будет хорошо.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (38 голосов, средний бал: 4,24 из 5)

Загрузка...