Анатолий Леонов

GumilegiaРусский писатель, сценарист и продюсер.

Russian writer, screenwriter and producer.


Новелла “Гумилегия”

Отрывок

… Его повезли на расстрел под утро. «Товарищи» обожают позу и театральные эффекты. Это какая-то странная причуда природы, но все злодеи удивительно артистичны. Им нужна сцена и, желательно, огромная (в идеале сценой должен быть весь мир). Нужны зрители, и чем больше, тем лучше. Маниакально необходимо всеобщее внимание (без внимания они чахнут!), а еще лучше – обожание, и  крайне необходимы овации. Но сегодняшнее представление – не из их числа. Во всяком случае, аплодисментов не будет, хотя постановочная часть присутствует. Предрассветная мгла, казематный холод, залезающий под кожу мелкими колючими мурашками. Мрачные тюремные коридоры и пролеты лестниц. Гулко отдающиеся в сердце щемящей пульсацией вмиг похолодевшей крови собственные шаги по железному полу. Тайный дворик на Шпалерной с молчаливыми красноармейцами по периметру и черные и от того почти невидимые в сумерках двора грузовики с включенными двигателями. Медленно, цепочкой передвигающиеся по тропинке от дверей тюрьмы до распахнутых бортов автомобиля люди-тени. Они почти бесплотны эти серые пятна тел мужчин и женщин, обреченно бредущих в жерло Валгалы. Они растеряны и напуганы и от того еще больше похожи на привидения, но они еще живые и Ужас и Отчаяние, распростершие над ними свои черные крылья, страшно давят на мозги истерикой обреченности.

– Куда нас? – спросил он у стоящего поблизости молодого красноармейца, с красивыми, но какими-то мелкими и злыми чертами лица.

– Заткнись, падла! – заорал тот в ответ, больно ударив рукояткой маузера в спину, загоняя в общий строй.

– Контрикам, ботало чесать не положено, а не то я тебе без приговора враз гудок волыной развальцую!

Их погрузили в грузовики и повезли куда-то за город. Сначала Питер еще узнавался призрачными силуэтами плохо освещенных зданий центра, потом чередой менялись незнакомые улицы ближнего пригорода и, наконец, потянулись однообразные унылые «чухонские» ландшафты. Грузовик нещадно трясло на ухабах, деревянные скамьи и жесткий брезент тента работали, как батут. Тела подбрасывало и швыряло из стороны в сторону и на пол. Иногда казалось, что внутренние органы просто оторвутся и вывалятся наружу вместе с кровью и выбитыми зубами. Прочные веревки, завязанные хитроумными морскими узлами, крепко по рукам и ногам опутывали узников, не давая им возможности, как ни будь держаться, хотя бы за края лавок. Красноармейцев, находящихся,  немногим, в лучшем положении, это обстоятельство жутко злило. Они отпихивали от себя периодически наваливающиеся на них тела заключенных, без разбору и жалости колотили их прикладами винтовок и исступленно матерились. Странно, но при этом, несчастные как-то умудрялись даже общаться между собой. Он слышал и не слушал тихие переговоры своих товарищей по несчастью и размышлял. Как произошло, что, великая Империя, казавшаяся такой незыблемой и вечной, рассыпалась, словно детский песочный кулич, под ногами мелких хулиганов. Почему это не произошло с другими странами, вовлеченными в мировую бойню, почему их народам хватило разума не вверять собственное благополучие каторжникам, с утопическими идеями, вооруженным пустой фразой. Уголовникам с вполне определенным прошлым и сомнительным будущим. Почему мы, а не они? Что в нас такое, за что нас не жалко?

Чье-то грузное тело навалилось на него, больно припечатав спину к жестким доскам борта грузовика.

– Бога ради, извините! – услышал он хриплый мужской голос – Ужасная тряска, мне, право, неловко…

– Ну что Вы, какие могут быть извинения! Стыдно должно быть этим новым «гегемонам», которые даже смерть превращают в глумление.

Грузный мужчина с трудом пристроился рядом и жарко зашептал на ухо:

– Вы знаете, я, кажется, узнаю дорогу, это – Рябовское шоссе.

– Так что же в том?

– А то, что оно выходит к территории Ржевского артиллерийского полигона…

– Вы знаете, напротив нас сидит князь Туманов, так он утверждает, что нас везут по Ирининской дороге в Бернгардовку.

– Нет, нет. Именно по Рябовскому шоссе, и именно на артполигон, поверьте, я знаю!

– Ну, хорошо, но Вам-то не все равно, где умирать?

Спросил без особых эмоций, как о событии малосущественном. Но голос собеседника дрогнул.

– Вы серьезно думаете, что они посмеют нас расстрелять?

Он всмотрелся в лицо своего соседа. Это был очень известный профессор-технолог, но он забыл его фамилию. Кажется Тихвинский.

– А почему нет?! – ответил он профессору, – Большевики уничтожили уже сотни тысяч человек и уничтожат еще миллионы лишь за простое несогласие с ними, так что нашу смерть они, скорее всего, и не заметят. Обычная, рядовая акция устрашения. В назидание живым!

– Но позвольте, неужели Вы думаете, что Запад будет молчать, и спокойно взирать, как уничтожают цвет Русской интеллигенции. Ее лучшего поэта, лучшего скульптора, ученых с мировым именем и, главное,… женщин, чья вина заключалась только в том, что они не донесли на своих мужей?

– Вы удивительно наивный человек, профессор. Вы даже верите в то, что говорите. Смешно, право слово! Вы забыли сказать, что многим и доносить то было не о чем, ибо вся их вина заключена в том, что они принадлежат к интеллигенции, а это по нынешним временам, кажется, и есть преступление! Что же касается Запада, то ему плевать на Россию! Почему цивилизованный мир должна волновать большевицкая мясорубка, напрямую не затрагивающая его интересы? Чем меньше будет России, чем дремучей будет она, тем лучше Европе. Тем спокойней.  «Товарищи» – каторжники и воры по своей внутренней сути, они даже и не пытаются скрывать этого факта,  самый гнусный уголовник им «социально» близкий. А вот Вы, дорогой профессор, для них – опасный элемент! Так что большевикам не откажешь в логике, и по их логике мы все виноваты и достойны смерти!

Автомобиль резко подбросило на ухабе, он сильно ударился затылком о деревянную стойку кузова, прикусив язык, и на некоторое время замолчал. Но вскоре продолжил, почувствовав, что их разговор заинтересовал окружающих, даже не пытаясь при этом приглушить свой сильный, но тяжеловатый и слегка шепелявый голос.

– Неужели Вы не понимаете, что мы обречены просто по факту события. Все обречены!  Той России, которую мы знали и любили, больше нет. Что бы не произошло в будущем, но нашей России больше не будет никогда! И надеяться не на что. На переворот в самой России — никакой надежды. Все усилия тех, кто любит ее и болеет за нее, разобьются о сплошную стену небывалого в мире шпионажа. Ведь он просочил нас, как вода губку. Нельзя верить никому. Из-за границы спасение тоже не придет. Большевики, когда им грозит что-нибудь оттуда, бросают кость. Ведь награбленного не жалко. Нет, здесь восстание невозможно. Даже мысль о нем предупреждена. И готовиться к нему глупо. Все это – вода на их мельницу… Забавно, нас предали те, кого мы не знали, нас судили за заговор, которого не было, нас приговорили за преступление, которое не совершалось. Это ли не Ирония! И все же я думаю, что казнят нас сегодня безвинно, но не беспричинно.

– Страшные вещи говорите…

– Да ничуть не бывало! Наша вина во всем произошедшем ничуть не меньше чем вина этих «гегемонов». Если не больше …

– Хорош базлать, контра белая! – истерично завопил какой-то приблатненный охранник с физиономией законченного каторжника. –  А не то всех попишу-у–у

– Да ладно, Бивень, им все одно бушлат деревянный светит,- успокаивали его другие красноармейцы – пущай себе… не долго осталось!

– Не, бля! Я их сук на куски покромсаю, я этих буржуёв жуть как ненавижу, тварей… за весь пролетариат!

– Ну, Бивень, ты канканты мочишь! – хохотнул кто-то из охранников, – какой ты к лешему, пролетариат, если при старом режиме больше по кичманам чалился!

– А, по-твоему, я ботало осинное? – сильно оскорбился защитник трудового народа, – Я, самый что ни на есть пролетарский пролетарий и, по сути, и по происхождению! Батяня с Маманей всю жизнь на этих гнид фикосных спину гнули… Так я их теперь зубами рвать готов!

– Кончай кипеш, –  донесся из темноты властный голос, человека явно привыкшего командовать, – Покемарить не даете, паскуды. А тебя, дятел опилочный, ежели в еще раз попусту в пузырек полезешь, привяжу елдой к колесу и пущу наперегонки с автомобилем!

– Я чего? – примирительно, загнусил Бивень, беспокойно ерзая на скамье, – Я так, фраерам ливер давлю! Шутейно!

Потом наступила тишина, нарушаемая только тихим плачем кого-то забившегося в самый темный угол кузова грузовика.

Он огляделся по сторонам и грустно усмехнулся:

– Вот она, новая Россия? – спросил ни к кому конкретно не обращаясь, – Это ее лицо? Братское чувырло целого государства!

Профессор тяжело, с одышкой задышав, испуганно отстранился и прекратил опасный разговор. А он опять погрузился в размышления. Верить ли ему во все происходящее, или решительно отринуть текущую реальность, как болезненный бред какого-то сумасшедшего бога! Как хитроумную иллюзию, массовую галлюцинацию исключительной глубины и силы, рассчитанную на то, чтобы вовлечь людей в некую зловещую игру в придуманной им действительности, где все – игроки, и всё – игра, способная сбить с толку!

Но кем тогда будет он сам в мире без ориентиров и направлений? Большевицкое зазеркалье чудовищно и ужасающе нереально, но в нем прослеживается четкая система. И когда невиновные назначаются преступниками, а бандиты становятся их палачами, то мир переворачивается с ног на голову, но не перестает существовать! А потом, когда не останется невиновных, палачи придут за палачами, и опять кто-то будет взывать о пощаде и милосердии. Однако Молох уже начнет пожирать окружающую реальность, и остановить его будет немыслимо! За страхом придет привыкание, за привыканием осознание невозможности жить по-другому. И черное станет белым, а белое черным. И взойдет над страной Луна, которую назовут Солнцем. И все смирятся с этим, ибо покажется, что по-другому и быть не может!

Ты прости нам,  смрадным и незрячим,

До конца униженным, прости!

Мы лежим на гноище и плачем,

Не желая божьего пути…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (6 голосов, средний бал: 3,67 из 5)

Загрузка...