Алла Алтынова

img_0405Алла Алтынова

Пишу с детства, по работе была в трех океанах, потом в центре самой большой суши - Евразии, в Казахстане. Сейчас передаю опыт, работаю в сфере образования и также активно Ассоциации деловых женщин Казахстана.


Повесть "Роза ветров"

Синопсис

БЕЗ МАМЫ

Каждому в жизни дается шанс на чудо, шанс проявить все лучшее, что мы приносим в своей звездной памяти на эту землю, а потом благополучно забываем и живем в обыденной серости стереотипов, страхующей от резких перепадов и рисков гениальности.

Но даже дотянуть до нормы большинству людей бывает сложно, так же, как и удержаться в ней. Жизнь прожить – не поле перейти. Прожить достойно совсем непросто.

А кому-то удается ловко управлять своей жизнью, красиво жить, они завораживают окружающих, как фокусники, из шляпы которых появляются букеты, нескончаемые яркие ленты и вспархивают голуби.

Жизнь моих родителей в пятидесятые годы в Алматы начиналась светло. Мама – актриса, только окончившая театральное училище, папа – молодой, подающий надежды геолог. Радостные лица на фотографиях тех лет, задор и энтузиазм молодых строителей коммунизма, беззаботность граждан великой могучей страны.

И управлять своей жизнью тогда казалось легко и даже необязательно, ведь впереди была партия - надежный рулевой. Жить было можно – образование, работу и социальные гарантии получали все. И они жили радостно.

Мама играла на гитаре, пела романсы, папа хорошо зарабатывал, так как часто бывал с экспедициями «в поле». И родились мы с Айжанкой, в Караганде, большом шахтерском городе, где тогда уже жили родители. Мы росли в доме рядом с гостиницей «Чайка», куда приезжали Терешкова и другие космонавты, а мы с пацанами бегали смотреть на них из-за забора.

Но в каждой сказке бывает что-то страшное. В квартале от нашего дома был тихий перекресток, на одной стороне стоял ларек Овощи-Фрукты, а на другую переходили мама, Айжанка и я. Мама купила в ларьке длинную душистую желтую дыню и несла ее на левом плече. Мы с Айжанкой дисциплинированно посмотрели налево, перебежали половину дороги и оглянулись…

Крик: «Мама!»- вонзается в самое небо, и пленка времени начинает крутиться с бешеной скоростью – быстро подбегают люди, быстро поднимают маму, мы быстро оказываемся дома, но больше мама уже не поет, она вообще больше не встает.

Все осложнилось еще и тем, что мама ждала ребенка, но каким-то чудом все-таки родилась наша третья сестренка Айман.

Вот тогда отцу и стало трудно управлять жизнью семьи. Больная жена и три маленькие дочки. Айману сразу забрала к себе в Алма-Ату бабушка, а мы с Айжанкой были то в поле, то дома с двоюродными сестрами отца, которые и сами-то были еще детьми и мало чего могли.

В поле летом было весело, мы жили с геологами в палатках, а зимой в тепляках, уже знали все минералы, и это был даже своего рода эксклюзив. Папа учил нас разным методам выживания, мы были натренированы, как бойскауты, и он шутил, что его девчонки смогут приспособиться даже на Луне.

В то же время это была нормальная кочевая жизнь, по ночам мы изучали звездное небо,  теплая степь ласково гладила нас ковылем, и веселый ветер дарил благоухание родных просторов.

В первый класс он повел меня сам. У меня все было как у всех – и портфель, и форма, и бантики, и белый фартук, и учебники. Не как у всех у меня была грусть, потому что я знала о трудностях с управлением жизнью семьи, о том, что мама все время лежит в больнице. И когда отец после работы ведет нас туда и достает из рюкзака цикламены в горшочках, чтобы подольше радовали ее, она плачет.

Позже я где-то прочитала, что цикламены – это цветы печали. Они холодны и в нашей жизни стали знаком утраты.

Стояла долгая снежная зима. Невыносимость положения заставила отца отправить нас вместе с двоюродными сестрами к их отцам, Айжанку к одному, а меня к другому.

В Узун-Булаке я и закончила второй класс, в семье старшего дяди. Там царили дисциплина, строгий порядок и экономия. Хлеб выпекался домашний, в хозяйстве было все необходимое, без малейшего намека на излишества, как сегодня сказали бы, это была самая экологически правильная система жизни.

Наверно, поэтому наши еженедельные походы с Батимой-тате в баню мне особенно запомнились тем, что после, распаренные и уставшие, мы позволяли себе в банном буфете по одному стакану чая и по одной, строго по одной карамельке, вкуснее которой я мало что могу вспомнить.

Да, там главенствовали труд, строгость, железный порядок и, как следствие, чистота во всем, даже во вкусовых ощущениях. А я делала только одно - ходила в школу, и от меня требовалось единственное - хорошо учиться.

Каждый день, выполнив домашнее задание, я садилась у окна и смотрела. За окном все время была зима…

Но рано или поздно зима уходит. Расцвели одуванчики на зеленой-зеленой-зеленой траве, я с отличием закончила второй класс, и именно в этот день папа приехал за мной.

Папа приехал за мной! Ярко светило майское солнце. Утром следующего дня мы с ним отправились дальше, за Айжанкой. Сначала на грузовой машине, потом на тракторе, потом был ночлег в саманном домике с ласточкиными гнездами, из которых доносился писк желторотых птенцов.

Папа тут же рассказал мне сказку о том, как змея пыталась заползти в такое гнездо за птенцами, но ласточка принесла в клюве богомола, который и ослепил змею своими лапами-пилками. С тех пор ласточки дружат с богомолами. Папа всегда читал нам Андерсена и Бажова, народные сказки, и у меня снова появилось детство.

Утром нам дали лошадь, и мы поехали за Айжанкой верхом, так как она и вся семья дяди уже были на жайляу.

Мы ехали целый день, а к вечеру, на закате услышали шум стойбища, почувствовали дым костров, и вскоре нам открылась картина настоящей древней вековечной жизни казахов.

Среди вечерней прохлады мая стояли юрты, в воздухе разносился аромат костра, сорпы и  баурсаков. Синий вечер окутывал уже становище. Стада переходили речку, недовольно переговариваясь и ропща в холодной воде.

Мы медленно выехали из-за деревьев и направились к юртам. И тут я увидела, как кудрявый пастушок, тоже перегонявший стадо, вдруг побежал к нам.

Казалось, это маленький цыганенок случайно оказался в казахском ауле. И в минуту, когда мы поравнялись, я поняла, что это моя Айжанка, моя маленькая младшая сестренка, к которой я ехала так долго и трудно.

Где-то далеко в городской больнице угасала наша мама, глядя на холодные скорбные цветы, а рядом со мной стояла хрупкая маленькая девчонка, в которой пульсировала та же кровь, что и во мне.

Папа крепко обнял нас.

Потом, уже в юрте, были бешбармак, чай с молоком и долгие неторопливые разговоры взрослых.

А наутро – сверкающая жарками и марьиными кореньями, с травами по пояс, разноцветная красота жайляу.

И через много лет помня все это, я восхищаюсь красотой и силой казахской традиции, всегда являвшейся для нас главным законом. Ребенок, попавший в беду, обязательно окажется у родственников, и никогда не будет чувствовать себя вне семьи, а именно в семье, в полной и дружной семье, никогда не будет отторгнут, за что благодарю вас, мои далекие предки, бабушки, дедушки, дяди и тети, братья и сестры.

И когда ты станешь взрослым, приедешь к ним, сколько бы лет ни прошло, тебя также встретят, накормят, расспросят, выслушают, уложат спать, и над тобой и вокруг тебя будет виться легкое тепло очага, и кровь, пульсирующая в нас всех, расскажет что-то без слов.

***

Через три дня мы уже ехали домой. Домом теперь был Жардем, поселок, где папа был руководителем, и где ждала нас Галя.

«Вы помните Галю?» - спросил отец, выводя нас, подстриженных по последней моде, из алма-атинской парикмахерской. Мы что-то помнили, но  больше нас занимали платья, красивые, как и раньше.

Из Алма-Аты в Жардем мы прибыли в четыре часа утра, как оказалось, на два дня раньше, чем отец обещал, дверь открыла нам Галя и сказала – «Ой, а у меня даже нечем вас накормить. Сало будете?».

Мы с Айжанкой не знали, что это такое и промолчали. Сало больше не появлялось в холодильнике, и кухня стала казахской.

Нас отвели в комнату, где уже все было готово – две кроватки, два ковра, книжные полки и письменный стол. Было уютно и очень чисто. Мы сразу уснули.

Лето удалось! Нам разрешали делать все - двор и дом были полны братьями меньшими. Две казахские гончие – тазы, кошка, козленок, дрофа Красотка, журавли Джон и Мери и сайгачонок  Борька скакали с нами в специально привезенном стоге сена, и скатывались с нами, как с  ледяной горки.

Отец снова управлял жизнью семьи. Иногда он брал нас на буровые, мы с Айжанкой ехали в кузове «газика» и распевали песни про веселый ветер.

Как-то раз после обеда мы бродили по огороду, любуясь прекрасными сиреневыми цветами картофеля, которые впервые видели, и вдруг, вне всякой связи, Айжанка спросила меня – «А ты кого больше любишь – Ленина или папу?»

В те времена все дети прямо с яслей и детских садиков любили Ленина, его красивые портреты висели в каждом классе, и мы уже знали, что Ленин, Партия и Родина – это неразрывно. Так что вопрос был сложным. Ведь родину мы искренне любили уже тогда.

Я ответила, что Ленина я, конечно же, люблю, и шепотом добавила, что папу все равно люблю больше всех на свете. «А ты?» – спросила я. Ответ был такой же. Мы стояли посреди огорода, от смущения теребили цветы картофеля, и стеснялись даже друг другу признаться, что значил отец в нашей жизни. Он делал для нас все, и даже нашел для нас Галю.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (1 голосов, средний бал: 5,00 из 5)

Загрузка...