Александр Варский

Alexander VarskyТворчеством занимаюсь с конца 90-х, периодически нам приходится расставаться, чтобы порешать житейские задачи, но мы обязательно встречаемся вновь. В последнее время у нас с творчеством как раз выдалась такая пауза в отношениях. Может быть, благодаря этому конкурсу, пауза завершится. В увлечениях своих склонен к естественным наукам, хорошей литературе и кинематографу.


Рассказ “Колымский феникс”

Отрывок

В бараке было темно. Лишь у нар блатарей, где не на шутку резались в карты два законника, теплился слабый свет “колымки”, распространяя вокруг запах гари и бензина. Погостовская тишина изредка прерывалась возгласами и руганью игроков, не мешая дневальному кемарить на лавке у двери. Осип, дремал, плотно запахнув телогрейку, в тонкой нервной руке он сжимал треснувшие на одну линзу очки с резинками вместо дужек. Одним ухом Осип все же прислушивался к игре, не ровен час, еще подзовут. Не услышишь – пропал, все припомнят – и за чужие дела, и за свои.

Время плыло сквозь долгий зимний вечер, не торопясь отсчитывая минуты до прихода со смены. Дверь барака скрипнула замерзшими петлями, и в помещение весь в облаке морозного воздуха ввалился крупный мужик в новеньком бушлате – блатной старожил Санек Зубов. Добродушно хлопнул по плечу встревожено приоткрывшего подслеповатые глаза Осипа и растянул губы в фиксатой улыбке.

– Спишь или сочиняешь? – хохотнул он и достал из кармана сверточек, – Держи, интеллигент, здесь “Кременчуг”, кури! И, эта, чифирку подвари. Ага?

Всучив махорку Осипу, раздобрившийся Зубов прямиком направился к игрокам.

Вскоре оттуда донесся хриплый голос одного из картежников:

– Что играешь?

– Свитер, чистая шерсть, – басом отозвался Санек.

– Триста! Только из уважения к тебе.

– Обижаешь…

Осип перестал вслушиваться. Спрятал сверток в нагрудный карман линялой рубахи, водрузил на нос очки и, медленно поднявшись, побрел к чану с водой.

Со двора послышался шум. Загалдели собаки надзирателей, и картежники смолкли, навострив уши. Что-то тяжело бухнуло, заржала лошадь и, перекрывая все звуки, возрос над ночью людской гомон, остановив Осипа.

Дверь вновь с шумом распахнулась, и кто-то прокричал:

– Мужики, едрить, это ж – мясо! Мя…

Голос резко прервался, как от удара, взбухла ругань.

В барак заскочили двое, один кинулся к блатным с воплем: “Чего нашли-то!!”, второй задержался у чана, окунул кружку в стылую воду и жадно выпил.

– Шиндец! – всхлипнул он, утираясь, – Христом богом…

Когда первая свистопляска улеглась, стало понятно, что произошло нечто из ряда вон. Караул повсеместно был удвоен, на ночь у склада разбили дополнительную огневую точку. Всех отработавших загнали в бараки, надзирателям был отдан приказ, никого не выпускать на улицу до утра.

Разобрались по нарам. Но шепот не смолкал, упахавшиеся за день люди, забыв про сон, расспрашивали очевидцев о случившемся.

В этот день смена бурила породу на самой границе с мерзлотой, и когда один шурф наконец добрался до нее, бурильщики обнаружили странное образование. Аккуратно вырубив его из промерзшего грунта, подняли наверх, и началась потеха. Начальник смены, оценив находку, схватился за сердце, а там и за голову, но, собравшись с мыслями, приказал укрыть ее получше и везти в лагерь. Перевезли с большим трудом, потом затащили на продовольственный склад, куда вскоре пожаловало начальство в полном составе.

– Чего там было? – главный вопрос не сходил с уст людей, кочуя из одного угла барака в другой, порождая в пути много версий и гипотез, кто говорил, что это золотой идол, кто – что метеорит, и про мамонтов не забывали. Пока вопрос не добрался до тщедушного пожилого мужичка, известного брехуна Ермолаича, занимавшего соседние с Осиповыми нары.

– Бегемот это, братцы, ей богу, я таких в Москве, в зоопарке видел, – прошипел Ермолаич, обводя окрестные нары честным взором, и глубокая уверенность читалась в его косых бледно-синих глазах, – Не вру, сам его на подводу грузил. Тяжеленный, зараза! Тонны две, наверно, мяса.

Слово это, произнесенное как аксиома, наполнило воздух такой сильной тоской, что у многих навернулись на глаза слезы. Изможденные голодные люди, не устояв перед грубым натиском мучительных видений пожирания бегемота, сдались первобытным сущностям, до поры спящим в каждом человеке.

– Падла! – проревел кто-то, и в следующий миг Ермолаича выдернули из-под выцветшего одеяла и сбросили на пол, раздались глухие звуки ударов, люди вскакивали со своих мест и спешили приблизиться, спешили приобщиться к сваре. Одни вливались в барахтающуюся на полу кучу-малу, Другие застывали в зрительском кольце, подбадривая, подзуживая, впитывая эмоции, позволяющие на время забыть о голоде и вражине-судьбе.

Когда подоспели надзиратели и растащили дерущихся, Ермолаич стал щербатым, но во всей его жалкой фигурке сквозило огромное облегчение, ведь он вполне мог оказаться тем остывающим трупом, что, безобразно разбросав ноги в драных кальсонах, валялся неподалеку в проходе в растекающейся бурой луже. Ночь обещала быть длинней, чем сон.

– Строиться, твари! Че стоишь, контра! – вопил заспанный капитан, скача по бараку в белом овчинном полушубке на голое тело.

Выбегая строиться на разбор, Осип подумал: “Хорошо хоть уже не в мою дневку”.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (13 голосов, средний бал: 3,00 из 5)

Загрузка...