Александр Астраханцев

dscn01462Астраханцев Александр Иванович. Родился в деревне Белоярка Новосибирской области. Первоначальная профессия – инженер-строитель; более 20 лет участвовал в строительстве крупных промпредприятий Красноярска.
Множество очерков и рассказов, а также несколько повестей и романов публиковались в российских литературных журналах. Автор 10 книг прозы. Книга “Антимужчина” (роман и рассказы, Москва, 2010 г.) вошла в шорт-лист Бунинской премии; книга “Ты, тобою, о тебе” (роман, Красноярск) стала дипломантом Германского литературного конкурса “Лучшая книга года”.
Начав работать как очеркист и рассказчик на социальные темы, сейчас пишу, главным образом, о нравственных и семейных ценностях, о любви, о сложных и запутанных отношениях современных мужчин и женщин. Почему об этом? Во-первых, по заключениям источников, около 70% читателей художественной литературы в России – женщины; во-вторых, их интересуют, главным образом, эти проблемы, и, в-третьих – именно они – наиболее чуткая, отзывчивая и благодарная часть читателей. Вот для них. в первую очередь, и хочется работать.

Астраханцев Александр. Родился в Сибири, в деревне Белоярка Новосибирской области. Первоначальная профессия – инженер-строитель; более 20 лет участвовал в строительстве ряда крупных предприятий Красноярска.
Автор множества очерков и рассказов, нескольких романов. Вышло в свет 10 книг прозы. Начав работать в литературе как очеркист, публицист и рассказчик на социальные темы, сейчас пишу, главным образом, о нравственных и семейных ценностях, о любви, о сложных и запутанных отношениях современных мужчин и женщин. Почему об этом? По заключениям российских социологов, 70% читателей художественной литературы в России – женщины, и интересуют их, главным образом, эти проблемы, и именно женщины – наиболее чуткая, отзывчивая и благодарная категория читателей. Вот для них, в первую очередь, и хочется работать.


Роман “Возьми меня с собой”

Отрывок

                                                    Александр АСТРАХАНЦЕВ

 

     Отрывок из романа «ВОЗЬМИ МЕНЯ С СОБОЙ»

 

…Так бы сидеть и сидеть ночь напролет, глядя на бегучие языки пламени и рдяные угли, и слушать меланхолического барда, негромкое бормотание его гитары, шелест воды внизу и вскрики далекого перепела; хоть она и устала до изнеможения – но чувствовала, как из нее уходят напряжение и нервозность, накопленные за эти дни, за зиму, за год, как ей легко дышится этим нагретым за день и медленно остывающим теперь сухим легким воздухом и как спокойно становится среди этой молодежи, живущей мгновением, как ей становится спокойно от песни, от ночи, от костра; а ну их в болото, пьяных козлов – ее хотят, ее жаждут, но ей-то что до них? – она ничья, она свободна, как эта степь, как вечер, как огонь; ну нет любви, не дано, недовложила в нее природа ли, судьба ли каких-то флюидов и веществ, так чего гоняться за призраками и морочить себе голову, когда счастье – вот оно: принять себя такой, какая есть, и быть благодарной жизни уже за это; взять крупицу ее на язык – и, как кусочек льда в детстве, иссосать, чтоб во рту растеклось блаженное послевкусие…

Только расслабилась – опять почувствовала присутствие этих… Оглянулась – фу ты, пропади они пропадом! – уже дышат позади коньячным перегаром, уже приступают слева и справа со своими любезностями. Что делать, как спасаться?.. Заметив тут же, недалеко, долговязого сурового скандинава-американца – э-э, да они все уже тут, а она и не заметила, забывшись! – вскочила, шарахнулась к нему, спряталась в тени его высоченной фигуры… Она так и не разобралась потом, что ее толкнуло к нему: действительно ли непроизвольный импульс загнанного зверька – или все-таки мгновенно созревший замысел? Могла ведь просто пожаловаться Скворцову – ведь и он тут обретался – а вот взмолилась в отчаянии Свенсону: «Да оградите же меня, ради Бога, от них!» – и этот суровый скандинав-американец, сразу, кажется, все поняв, неловко положил длинную жилистую лапу ей на плечи, так что эти два ухажера, как кобели, резко осевшие перед силой, даже, кажется, зубами с досады клацнули. А ей от этой руки, положенной на её плечи, по-мужски хозяйской и несуетливой, стало сразу так спокойно и хорошо, что жаркая волна окатила ее с головы до ног и она ослабела вся и привалилась к нему, к этому жердеобразному мужчине, которому едва достигала плеча, и почувствовала себя теперь в безопасности. Именно этого ей и не хватало для полноты ощущений в тот вечер!

Этой полноты ощущений было в ней в тот миг столько, что она полилась из нее, не остановить – Маша непроизвольно вдруг замурлыкала старую-престарую – все мать, бывало, пела – бабью песню, “Тонкую рябину”; замурлыкала – и осеклась, устыдившись: ей показалось, что это уже будет избытком; однако американцу песня, кажется, понравилась, и он шепнул ей: “Пой!” Она повернула голову и подняла взгляд – проверить выражение его лица; улыбнулась ему, весело и незаметно подмигнула, и снова замурлыкала, тихо-тихо – ему одному. И они оба – даже нет, не они сами, а лишь их тела – совершенно незаметно для окружающих – темнота густела, и догорающий костер почти ничего уже не освещал – стали медленно покачиваться в такт песне.

А в песне была такая, черт возьми, задушевность, что Маша при словах: “Тонкими ветвями я б нему прижалась”, – совершенно непроизвольно сама крепко прижалась к его сухому костлявому телу – действительно как к дереву с твердой шершавой корой – и обняла его; Бак, сначала онемев от удивления и неожиданности, замер на миг, а затем рука его в ответ еще крепче сжала Машины плечи. Песня кончилась, а они так и продолжали стоять, обнявшись, удивленные своим новым состоянием, ничего вокруг не видя.

Неизвестно, сколько они так стояли. Наконец, подняв глаза, она шепнула: “Мне хорошо!” – и сразу почувствовала, как напряглась в ответ его рука, и сама пошевелила рукой, сигналя: поняла! Тогда он едва заметным движением руки пригласил ее погулять, и она повиновалась; не разнимая объятий, они отодвинулись от костра и удалились в темноту…

Долго шли по ровной, точно стриженой, мягко скользящей под ногами травке над тускло поблескивающей внизу речкой.

Никакой усталости она теперь не чувствовала – наоборот, чувствовала невесть откуда взявшийся прилив сил, несмотря на долгий день: так бы и шла, и шла… Да они будто даже не шли, а, обнявшись, летели по воздуху над самой землей на невидимых крыльях по неуловимой грани меж двух слабых воздушных потоков: одного – снизу, дышащего речной сыростью, илом, мшистыми валунами, а другого – сухого и теплого, пахнущего увядшей травой из степи, сеном, полевой мятой, чабрецом и полынью.

Он, продолжая крепко держать ее за плечи, словно краб клешней, помалкивал – может быть, смущенный тем, что не знал, как себя с ней вести? А, может, ему просто интересно наблюдать, как поведет себя эта забавная русская, и не мешать ей? Говорила только она, хотя и немного, всего лишь заполняя паузы; болтушкой она сроду не была, но вставить вовремя остренькое и насмешливое – во всяком случае, и живое, и нужное, и всегда кстати – словечко умела, и говорила при этом тихо, чтобы не нарушить ни ночной тишины, ни их объятий, но в то же время и посмеиваясь, о том, как их, горожан, просто сводит с катушек такая вот обстановка: палатки, звезды, костры, калорийная тушенка с перловой кашей, и вообще пионерская жизнь, где слово “пионерская” несло у нее двойной смысл: для американца – “первопроходческая”, а для нее самой – “детская”, “игровая”, и всех тут непременно тянет на любовь, которая растворена во всем: в лучах солнца, звезд и луны, в запахах цветов, в тушенке; и бард у костра тоскует о ней, проклятой, скупой на слова, но непременно горячей – не как с женой дома; и все при этом – холостые-неженатые…

Ах, не о том бы, и не так насмешливо – поймет ли? И всё же всё было прекрасно: сердечко билось с пьяным восторгом, будто она вела рисковую игру, и вот сейчас решалось: выиграет – или продуется вдребадан?.. И все же, мягко обвив рукой сухой торс этого деревянного профессора, она пока что была вполне удовлетворена своей ролью ненавязчивой соблазнительницы – пусть думает, что сам ведет соблазнять! – и успевала еще радоваться при этом своему английскому, сорвавшемуся, наконец, с поводка и бойко рванувшему вперед, почуяв свободу, как будто это уже и не она говорит – она лишь слушает, наслаждаясь звучанием каждого вкусно произнесенного слова; да она уже и не говорила – а ворковала слабым, истаивающим, чуть осевшим от усталости голосом, голосом любящей леди из добрых старых английских – или американских? – жутко сентиментальных фильмов, сама гоня это забавное кино, успевая еще хихикнуть над собой: “Ну, арти-истка!” – и осаживая себя: “Боже, что он обо мне думает!” – но ее уже несло: не остановиться и не выпасть из роли.

Так вот они шли и шли по ровному бережку – прямо как в песне: добрый молодец с красной девицей, хоть лубок рисуй – да вдруг оба враз и оступились в темноте в какую-то колдобину, и полетели кувырком, и в мгновение ока оказались лежащими на травке, причем он – приехали, называется! – на ней, жадно и жарко дыша, тычась жесткими губами в ее щеки, губы, шею, одной рукой продолжая ее обнимать, а другой – ух ты, какой удалец! – торопливо шаря по ее телу, добираясь вдоль бедра до паха, примитивно, грубо – экой шустрый, да так похоже на наших охломонов!.. Она все-таки честно посопротивлялась еще, хоть и несильно, чтоб не слишком утомить и без того усталого пожилого человека – а то ведь у него и пороху не хватит! – потихоньку все же распаляя его настолько, что этот молчун догадался, наконец, открыть рот и торопливо, судорожно произнести несколько рваных фраз о том, как он потерял голову, как очарован ею, ее молодостью и свежестью – ну, спасибо и на этом! – и если только она позволит сделать его хоть на миг счастливым, он готов ради нее на все, чего она пожелает… И такая милая интеллигентная речь тихо журчала ей в уши слегка захлебывающимся ручейком, речь утомленного джентльмена в годах – что ей стало так почему-то жаль его, хоть положение ее и не совсем располагало к жалости: слишком уж он навалился, стесняя дыхание и затрудняя движения.

И что ей оставалось после этого, как не подарить ему великодушно этот миг, не сделать его счастливым, раз ему хочется? – хотя она в ту минуту, честно говоря, ничего особенного и не желала, кроме его простого присутствия – не потому, что без фантазии совсем, а, как ни крути, все же усталая была и никакие желания в душу не лезли. Не сподабливаться же, в самом деле, последним сучкам: хочу зелененьких! Хорошая, конечно, штука, особливо если в твоем кошельке осенний ветер сквозит, но пусть у нее лучше губы отсохнут – не дешевка же она? – да и человек, судя по всему, неплохой, симпатичный даже человек; зачем же ловить на слове – лучше уж разыграть из себя благородную: интересней так, тоньше игра; пусть хоть память у него останется, хотя девки потом ее же и осудят: дура лопоухая – при наших-то доходах корчить из себя!.. И немного обидно все же: он что, охренел совсем от коньяка и самомнения, решил, что за четверть часа не глядя купил на корню первую же попавшуюся русскую бабенку? Хотя и не привыкать к обидам, притерпелась уж; ничего по этому поводу едкого не сказала. А его лепет, что чего-то там готов сделать или дать, отметила на всякий случай: приятно все же; и еще подумала: фу ты, долюшка женская, не подготовилась даже – все в сумке осталось: никак не ожидала, что в первый же вечер на ее честь такой бешеный напор начнется; быстренько прикинула в уме срок до месячных – ладно, рискнем, авось пронесет! И перестав сопротивляться и расслабившись: будто бы одолел он ее совсем, шепнула, вдохновляя его на последний подвиг: “О, какой ты сильный!” – и крепко, судорожно погладила его по щекам и шее и впилась пальцами в его плечи…

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (Без рейтинга)
Загрузка...