Адибаев Хасен

urlХасен Адибаев родился в 1924 году в селе Баршатас Семипалатинской области. Участник Великой Отечественной войны. Член КПСС. В 1955 году окончил философско-экономический факультет Казахского государственного университета им. С. М. Кирова, а в 1959 — аспирантуру Казахского государственного педагогического института им. Абая. Заведовал кафедрой русской и зарубежной литературы названного института. Доктор филологических наук, профессор. Автор более двухсот научно-критических статей и монографических исследований.

Награжден орденом Красной Звезды, медалями «За Отвагу», Орденом Отечественной Войны, Орденом СССР, Орденом Курмет.

Kh. Adibayev was born in 1924, in Semey region, village Barshatas. A Veteran of the Great Patriotic War. Graduated from Kazakh National University named after Kirov in 1955 majoring Philosophy, joined post-graduate school in Pedagogical Institute named of Abai, and became Doctor of Science in Philology. Chaired the Department of Russian and Foreign Literature in the same University; professional life was devoted to literature. Died in 2012.

 Книги:    

В 1967 году вышла его первая книга «Художник и время», посвященная актуальным проблемам современного литературного процесса, в 1971— монография «Мера таланта», в 1978—книга «Горизонт».

Являлся соавтором учебников казахской литературы (1972, 1976), а также «Истории казахской литературы» и «Истории многонациональной советской литературы». В 1975 году издал сборник рассказов и повестей «Человек с меткой».

В 1997 вышла книга Гибель Отрара (Последние годы Чингисхана) : ист.роман, а в 2004 – «Созвездие Близнецов».


Новелла "Метафора любви и неприятия"

Скрипит колесо,
Омытые лунным спетом
Кричат сверчки и лягушки,
Облако одуванчиков опустилось на холм.

Мне легче. Иногда поднимаюсь, хожу по палате, раз­мышляю. Сейчас лежу под капельницей.

Вспомнил о письме Хорхе Борхеса: "Дорогой amigo, здесь у нас, в Latin America, сотни книг, повествующих о вечных страданиях Иуды, и потому именно он, а не Спа­ситель заслуживает поклонения...".

Возвращаюсь к Библии. Я, проживший две жизни Хри­ста, всходивший не на одну Голгофу, вновь стою у вечной глубины: "Дорога в ад устлана благими намерениями". Замираю над пропастью истин, и только дух человеческо­го гения вырывает меня из предопределений. На мгнове­ние. В кагором я успеваю прокричать свое имя. Моя плоть породила Авеля и Каина. Мой дух сотворил Иисуса и Иуду. Я прошел все пустыни мира, и сердце мое разорва­лось между Иисусом и Иудой, и бель* мой, и утробу ра­зорвали Авель и Каин, и только душа принадлежит мне самому.

Я сравниваю, сопоставляю писания от Иоанна и Мар­ка, от Луки и Матфея. Через две тысячи лет погружаюсь в их бездонную глубину и получаю предназначенные для меня ответы - намеки на мучающие загадки.

Поворотные эпохи рождали Библию, Коран, Шекспи­ра, Абая...

Сколько книг, толкующих эти святыни?! Сколько за­вистников и подражателей Шекспира и Абая?! Какая куль­тура выросла из этих святынь!

Бессмертие и мудрость Корана и Библии — в высочай­шей нравственности, возведенной к Всевышнему.

Человек не может жить без Веры и Надежды.

Какими бы разительными ни казались поклонение ка­менным идолам, вера во всеобщее благоденствие и потус­тороннее счастье, нравственно-психологические корни их едины. К глубокому сожалению, Кампанелла ошибался. Свобода от миражей есть истинная свобода, суть нрав­ственности — любовь к ближнему. История есть цепь тра­гических заблуждений: все, что разделяет людей, не мо­жет быть принято...

"Дорогой amigo, — заканчивал Борхес, — классичес­кой является та книга, как если бы на ее страницах все было продумано, неизбежно, глубоко, как космос, и до­пускало бесчисленные толкования".

Законы искусства, как и законы жизни, требователь­ны (чуть не написал "жестоки"). Перед Истиной отступа­ет мелочное, низменное, лицемерное. Истинный талант не суетен.

Капли раствора из прозрачной пластиковой трубки стали отсчетом моего времени. Чувствую, как они прони­кают в мою кровь и приносят облегчение. Веки тяжелеют. Распахнулась дверь, и кто-то в белом стремительно идет ко мне. Слышу шум падающей металлической стойки. Раздается крик, горячая кровь с пробитых кистей стекает по ладоням.

  • Мы отпустили Варавву! — кричит жирное существо, обернутое в белую тогу патриция: не то врач, не то проку­ратор. Толпа в развевающихся балахонах ревет:
  • Смерть! Смерть ему!
  • Мы помиловали убийцу, ибо разрушающий веру страшнее ста тысяч разбойников!

И шел Иисус со своими учениками по пламенеющей Иудее. Вокруг раскинулись виноградники и зрели поля, гам и сям пастухи гнали стада. Спаситель исцелял убогих и страждущих, воскрешал из мертвых. Слава идет вместе с ним. И впереди него. А там, за горизонтом, идет другая молва. Народ Иудеи после Египетского исхода и сорока­летнего блуждания в поисках Обетованной Земли, благо-царный Богу, надеялся зажить мирно и счастливо. Но но-Ш.1Й Мессия, ниспровергающий исконную Веру, Веру в Яхве, собирается подрубить Веру и Любовь к единственному, избравшему этот народ своими детьми. И не приходится удивляться, что весь Синедрион, фарисеи и книжники, да и сам народ отвергли Христа, ибо принятие его было бы раино предательству Единственного, который всегда про­тягивал израильскому народу длань любви.

Я шел четвертым, за Петром и Иоанном, а надо бы рядом или чуть, на полшага, отставши, ибо только я один шал, кто такой Спаситель. И только мы вдвоем знали, 'по будет завтра и что будет через две тысячи лет. Учитель июей жизнью и смертью предупредил детей своих неук­лонно следовать по стезе божьей.

Позади меня плелся Иуда из Кариота и, как обычно, хныкал; он был вечно голоден. Он гнулся лод тяжестью потаенных желаний, и их надо было кормить, и они были прожорливы, как химеры. Они скользили между светом и ночью. Они пожирали его мозг. Иуда боялся засыпать по ночам, шарил в торбе и грыз подаяния. От страха и нео­бузданной ярости, решимости на нечто, глубочайшей веры в свое предназначение, ненависти, любви и снова страха он все время хотел есть.

Рано облысевший, с бегающими хитрыми глазками, крючковатым носом, тщедушный, но выносливый, как мексиканский мул, Иуда, казалось, мог, как китаец, при­готовить еду из леска, насекомых, коры деревьев. Из вы­сушенных морских водорослей он делал борш, и мы ели этот борш как манну небесную. Тело его можно было скрутить, свернуть и положить в карман. Но дух его был, как сталь. И последователи его, его ученики, пропитан­ные фанатизмом, были страшнее римских легионеров. Они не молили о пощаде, ибо сами не знали жалости. И толь­ко их правда сохраняла предательство, и... оно получило последователей повсюду, и правда их стала смертельной, как упрямство. Я слышал за спиной бормотание и урча­ние в желудке.

Зрели нивы, расстилался виноградник. Учитель нико­му не разрешал рвать спелые кисти, и лишь когда виног­радари протягивали янтарные гроздья, он с улыбкой бла­годарности передавал их Петру.

На Тайной Вечере Иисус долго разглядывал густое крас­ное вино - оно пахло золотом осени, когда все соки напол­няют плод зрелостью, когда ты еще подои сил и когда ты познал истинную любовь, чей вкус - бессмертное блажен­ство плоти, И отказ от которого - вечная жизнь души.

Роса кровавилась. Спаситель тяжко вздохнул; он знал, что надо людям, но он даст им больше — и для духа, и для тела. Но сумеют ли люди воспользоваться даром и одарят ли им ближнего? Голова Христа упала на грудь. Иуда заерзал.

Конец зимы на Капри дышал весной. Морской воздух шевелил занавеской открытого окна. Забытая лампа блед­но-матовой зеленью догорала на массивном столе. Из моря, разделяя воды и небеса, вынырнул багровеющий край солнца, точно малиновое сукно письменного стола. Леонид Андреев возлежал в большом кожаном кресле с высокой спинкой и подлокотниками, из-под прикрытых век его текли слезы. По стенам висели живописные эскизы и ка­рандашные портреты из "Явления Мессии народу" Ива­нова, и сама картина, точнее, небольшая ее копия кисти самого Александра Андреевича, кажется, та, которую много лет позже я видел в Русском музее.

Боже мой! В который раз я пересекаю Апеннины, зем­ли Римской империи, а теперь Италии — они сжимаются, оставляя в своих пределах жалкое величие воспоминаний, всякий раз накануне каких-то грандиозных событий и катаклизмов.

—  Леонид Николаевич, — позвал я. Андреев вздрог­ нул, приоткрыл глаза. — Леонид Николаевич, почему Вы так расписываете раскаяние Искариота? Неужели вы не поняли, почему он предал Христа? Ведь Иуда одновре­ менно с предательством совершил и подвиг.

Андреев с сомнением посмотрел на меня:

  • Что ты мелешь, басурманин?
  • Леонид Николаевич, дорогой, Вы же ничего не зна­ете из того, что произошло две тысячи лет назад! А я был там, рядом!
  • Взбредет же басурманину блажь в голову. На, читай мою повесть! Те люди дли меня живые, мои товарищи. Я |'ожс был там... А ты, друг Искариота, думаешь, кто был Иоанном?..

Он толкнул мне рукопись. Порыв ветра хлопнул ок­ном, разорвав легкий тюль занавески.

Я лишь успел прочитать две строчки: "Угрюмый и глу­пый Фома. Петр был слаб к мальчикам, но, оправдывая снос имя, был до жестокости суров к женщинам". Все правда!

"...И вот пришел Иуда.

Пришел он, низко кланяясь, выгибая спину, осторож-п(1 и пугливо вытягивая вперед свою безобразную бугро-натую голову. Он был худощав, хорошего роста, почти такого же, как Иисус... И достаточно крепок силою был он, по-видимому, но зачем-то притворялся хилым и боль­ным, и голос имел переменчивый:™ мужественный и сильный, то крикливый, как у старой женщины, и часто слова Иуды хотелось вытащить из своих ушей, как гнилые, ше­роховатые занозы.

Брезгливо отодвинулся Иоанн, любимый ученик, и все остальные, любя учителя своего, неодобрительно отодви­нулись.

Иуда улыбнулся — Фома не ответил на улыбку, но, видимо, принял ее в расчет, как и все остальное, и про­должал разглядывать. Петр ушел куда-то. Но что-то не­приятное тревожило левую сторону лица Иуды, он огля­нулся: па него из темного угла холодными и красивыми очами смотрел Иоанн, красивый, чистый, не имеющий пи одного пятна на снежно-белой совесш... Иуда приблизил­ся к нему и сказал:

- Почему ты молчишь, Иоанн? Твои слова, как золо­тые яблоки в прозрачных серебряных сосудах, подари одно из них Иуде, который так беден.

Иоанн пристально смотрел в неподвижный, широко открытый глаз и молчал. И видел, как отполз Иуда, по­медлил нерешительно и скрылся в темной глубине от­крытой двери.

И не было сомнения для некоторых учеников, что в желании его приблизиться к Иисусу скрывалось ка­кое-то тайное намерение, был злой и коварный рас­чет.

Но не послушал их советов Иисус, не коснулся его слуха их пророческий голос. С тем духом светлого проти­воречия, который неудержимо влек его к отверженным и нелюбимым, он решительно принял Иуду и включил его в круг избранных. Ученики волновались и сдержанно рол-тали, а он тихо сидел, лицом к заходящему солнцу и слу­шал задумчиво, может быть, их, а может быть, и что-ни­будь другое.

Как раз в это время Иуда Искариот тайно посетил первосвященника Анну. И, оставшись наедине с сухим и суровым стариком, презрительно смотревшим на него из-под нависших, тяжелых век, рассказал, что он, Иуда, че­ловек благочестивый и в ученики к Иисусу Назарею всту­пил с единственной целью уличить обманщика и предать его в руки закона.

  • А кто он, этот Назарей? - пренебрежительно спро­сил Анна, делая вид, что в первый раз слышит имя Иису­са. - Мало ли в Иудее обманщиков и безумцев?
  • Нет, он опасный человек, — горячо возразил Иуда, - он нарушает закон. И пусть лучше один человек погиб­нет, чем весь народ.

Анна неодобрительно кивнул головою.

  • Но у него, кажется, много учеников?
  • Да, много.
  • И они, вероятно, любят его?

-   Да, они говорят, что любят. Очень любят, больше, чем себя.

-  Но если мы захотим взять его, не вступятся ли они? Не поднимут ли они восстания?

Иуда засмеялся продолжительно и зло;

  • Они? Эти трусливые собаки, которые бегут, как толь­ко человек наклоняется за камнем. Они!
  • Разве они такие дурные? - холодно спросил Анна.
  • А разве дурные бегут от хороших, а не хорошие от дурных? Хе! Они хорошие, и поэтому побегут. Они хоро­шие, и поэтому они спрячутся. Они хорошие, и поэтому они явятся только тогда, когда Иисуса надо будет класть I! гроб. И они положат его сами, а ты только казни!
  • Но ведь они же любят его? Ты сам сказал.
  • Своего учителя они всегда любят, но больше мерт­вым, чем живым. Когда учитель жив, он может спросить у них урок, и тогда им будет плохо. А когда учитель умира­ет, они сами становятся учителями, и плохо делается уже другим! Хе!

Я поднял глаза. Перевернувшись, красное солнце за­катом или рассветом висело над горизонтом. И камни, брошенные в блудницу, через тысячу лет дали превос­ходные всходы, и слова зачахли между колоссами. И я шел одним из учеников Христа, и я сам был почти Хри­пом. Я шел рядом с Иудой. Я шел между ними. Они Оыли дороги мне оба. И лишь одна мысль мучила меня остаться с Ним до конца, или... поддержать Иуду, Но н in ведь знал, от кого родился, я знал нес, кроме одно-I и как закончится завтрашний день моей собственной жизни.

За ночь до тайной вечери я попросил Иуду отнести письмо прокуратору. Христос заканчивал земную жизнь, и теперь моя дорога лежала в Рим, где я должен был встре­титься с Аттилой.

И когда я было уж собрался в путь, страшный грохот сорвал с петель двери, и в комнату ввалились солдаты е короткими обнаженными мечами. Позади них разъяренная толпа в белых халатах, размахивая факелами, дико вопила:

-   Смерть святотатцу!

Они схватили и поволокли меня по узким коридорам и улицам, тащили по лестницам, разбивая тело о ступе­ни, и кричали:

~ На Голгофу басурманина!

Гвозди иглами прошли сквозь мои кисти и ступни.

Внизу дымились костры, и сотни распятий отмеряли версты старой римской дороги.

—  Один иноверец страшнее ста тысяч безбожников! — толпы шастали по Иерусалиму, выкрикивая и повторяя одну эту фразу.

И вдруг ослепительный свет заструили звезды, послы­шалась дивная музыка. Я поднял голову и заплакал: из мо­его окровавленного сердца взлетел Христос, из другой сто­роны груди, ломая ребра, выкарабкался Нуда и, нелепо ма­хая руками, помчался за Спасителем в бездну звездного неба.

И снова вспыхнули огни, но не костров и факелов, а проснувшихся вулканов, заходила земля, раскачивая мой крест. И я закричал, и из моей утробы выпрыгнул Каин с увесистым Лабрадором в руке и пустился наперерез Аве­лю, опередившему его на мгновение.

Очень плохоПлохоУдовлетворительноХорошоОтлично (12 голосов, средний бал: 3,00 из 5)

Загрузка...